«Не знать, что случилось до твоего рождения — значит всегда оставаться ребенком. В самом деле, что такое жизнь человека, если память о древних событиях не связывает ее с жизнью наших предков?»
Марк Туллий Цицерон, «Оратор»
история древнего мира
Алексинский Д. П.

Паруса Эллады. Мореходство в античном мире

Насельники пучин

Будь ты Тритон, диво моря, иль Форком, или Нереем
Дочери, в море рожденные девы, тебя называют,—
Милостив к нам пребудь и даруй конец наших странствий!

Аполлоний Родосский. Аргонавтика. IV. 1587-1589

 

Восприятие древними греками морской стихии было двойственным. Несомненно, они с трудом могли помыслить сколько-нибудь значительное удаление от морских побережий. Хрестоматийна реакция лакедемонского царя Клеомена на призыв вождя ионийского восстания, милетянина Аристагора, совершить поход против персов. Узнав о том, насколько велико расстояние от побережья до столицы персидского царя, Клеомен изрек: «Друг из Милета! Покинь Спарту до захода солнца! Ты хочешь завести лакедемонян в землю на расстоянии трехмесячного пути от моря: это совершенно неприемлемое условие для них» (Геродот. V. 50). Греческий писатель Ксенофонт, участвовавший в знаменитом походе Десяти тысяч — греческих наемных солдат, нанятых мятежным царевичем Киром Младшим и после его поражения и гибели пробивавшихся на родину через северо-западные сатрапии Персидского царства, оставил описание драматического эпизода, характеризующего такое же представление о море. Войско эллинов с боями продвигалось через Северо-Анатолийские горы. На пятый день пути шедшие впереди воины вдруг подняли крик. Поначалу его приняли за сигнал тревоги, но вскоре следующие позади различили слова, выкрикиваемые их товарищами, раньше взошедшими на перевал: «Море! Море!». «Когда все достигли вершины,— продолжает Ксенофонт, — они бросились обнимать друг друга... проливая слезы» (Ксенофонт. IV. 8. 25). После тяжелейшего, продолжавшегося много месяцев похода через чужие земли, заселенные враждебными племенами, один лишь вид моря вдохнул в воинов радость и надежду.

Море кормило, по морю доставляли в греческие полисы столь необходимую пшеницу, по морю греки осуществляли вывоз товаров на продажу, за море отправлялись «лишние рты», избыток населения, которому в отчизне не доставалось земельной собственности, а стало быть, и статуса полноправных граждан. Море давало наиболее быстрый и удобный способ коммуникации. Но то же самое море представлялось коварным, полным опасностей. Гесиод предостерегает мореплавателя:

 

...не дожидайся <...>
И наступленья зимы, и дыханья ужасного Нота;
яро вздымает он волны и Зевсовым их поливает
Частым осенним дождем и тягостным делает море.

(Гесиод. Труды и дни. 669-672. Пер. В. В. Вересаева)

 

Да и в благоприятный для плаваний сезон, когда можно надеяться, что «людей не поглотит пучина морская», следовало полагаться на милость богов — сотрясающего землю Посейдона и царя небожителей Зевса, «ибо в руке их кончина людей — и дурных и хороших». Одна из сохранившихся эпитафий так представляет трагическую судьбу погибшего в море:

 

Ныне же в море — холодный мертвец, а на суше — пустая
Миру гробница гласит: тягостна участь пловцов!

 

Море не только губит, но и лишает погребения. Поэт Каллимах, живший в первой половине III в. до н.э., сетует по тому же поводу:

 

Носится тело твое по волнам, а могила пустая,
<...> носит лишь имя твое.

 

Удел моряка печален: погибший в пучине, «на отчей земле получил он пустую могилу». Этот мотив рефреном проходит во множестве греческих эпиграмм, посвященных жертвам морской стихии:

 

Мимо могилы его ты, путник, проходишь. А тело
Море укрыло от нас, брызгами волн окропив.
Каждая смерть у людей многослезна, но в море погибель,
В плаванье, горше еще и многослезней стократ.

 

По словам Посидиппа из Кассандрии, комедиографа первой половины III в. до н.э., «кто в море не бывал, тот не знаком со злом: / вы, моряки, несчастней поединщиков». Опасности мореплавания нашли яркое воплощение в многочисленных фантастических монстрах, населяющих греческие мифы, в несущих гибель природных объектах, вроде скал Симплегад (Планктов), сталкивающихся и разносящих в щепы попавшее между ними судно, или чудовищного водоворота Харибды. Моря античных мифов населены кровожадными и свирепыми существами (ил. 1).

Прорисовка росписи на геометрической ойнохое: Кораблекрушение
Ил. 1. Прорисовка росписи на геометрической ойнохое: Кораблекрушение

Исхия. VII в. до н.э.

(воспр. по: Boardman 1998. P. 161)

Одним из самых выразительных и пугающих образов античной мифологии была Сцилла (Скилла), многоголовое чудовище, порождение то ли Форка, то ли Гекаты (в «Одиссее» матерью Сциллы названа Кратейя, но согласно схолиям к Аполлонию Родосскому (IV. 828) это прозвище самой Сциллы, производимое античными комментаторами от κράτος — «мощная»):

 

Без умолку лая,
Визгом пронзительным, визгу щенка молодого подобным,
Всю оглашает окрестность чудовище...
Двенадцать
Движется спереди лап у нее; на плечах же косматых
Шесть подымается длинных, изгибистых шей; и на каждой
Шее торчит голова, а на челюстях в три ряда зубы,
Частые, острые, полные черною смертью, сверкают.
<...>
Всеми глядит головами из лога ужасная Скилла.
Лапами шаря кругом по скале, обливаемой морем,
Ловит дельфинов она, тюленей и могучих подводных
Чуд, без числа населяющих хладную зыбь Амфитриты1.
Мимо нее ни один мореходец не мог невредимо
С легким пройти кораблем...

(Гомер. Одиссея. XII. 85-99. Пер. В. А. Жуковского)

 

В «Метаморфозах» римского поэта Овидия Сцилла изначально — прекрасная дева, отвергшая притязания морского божества Главка и превращенная в ужасного монстра. Наполовину она сохранила антропоморфный облик, но «свирепые псы опоясали черное лоно», а на месте ног выросли свивающиеся в кольца драконьи хвосты.

Впрочем, впервые изображения миксантропической Сциллы (т. е. соединяющей в своем облике антропоморфные, зооморфные и фантастические черты) появляются в греческом искусстве задолго до Овидия, в V-IV вв. до н.э. Обычно Сцилла показана в виде женской полуфигуры, продолжающейся от бедер одним или двумя драконьими хвостами. Непременными атрибутами монстра служат оскаленные собачьи морды на поясе и рулевое весло в занесенной над головой правой руке. Так изображена Сцилла на украшенной рельефной композицией крышке бронзового зеркала из Артюховского кургана. Любопытно, что в этом случае облик чудовища дополняют крылья,— элемент, для иконографии морских божеств нехарактерный, хотя и не невозможный (ил. 2).

Нащечник шлема с изображением Сциллы
Ил. 2. Нащечник шлема с изображением Сциллы

Греция. Вторая половина IV — начало III в. до н.э.

Санкт-Петербург. Эрмитаж

Популярность образа Сциллы, нередко изображавшейся, например, на геммах (кат. 90), объясняется тем, что он, как и некоторые другие монструозные образы (например, горгонейон — голова Горгоны Медузы), приобрел функцию оберега, апотропея, отпугивающего злые силы. В гомеровской традиции Сцилла бессмертна, однако, согласно позднейшей поэтической версии, она была превращена в скалу: «выступает еще и доныне / голый у моря утес, — и его моряки сторонятся» (Овидий. Метаморфозы. XIV. 74-75).

Еще один хрестоматийный образ, отражающий коварство морской стихии — Сирены, дочери речного бога Ахелоя, превращенные в хищных полудев-полуптиц, обитающих где-то на острове посреди моря. Пряча в волнах и за выступающими из воды скалистыми уступами свои отвратительные когтистые лапы, Сирены дивным пением завлекают моряков, выманивая их на отмели и подводные рифы, где судно неминуемо гибнет, а доверчивые мореходы становятся добычей кровожадных певуний (ил. 3).

Сирена с головой хищной птицы или грифона. Фрагмент росписи чернофигурного кратера. Коринф
Ил. 3. Сирена с головой хищной птицы или грифона

Фрагмент росписи чернофигурного кратера. Коринф. 560-550-е гг. до н.э.

Санкт-Петербург. Эрмитаж

Античное море таило страшные и неведомые угрозы. Множество тревог и опасностей подстерегало смельчаков, отважившихся вверить свою судьбу волнам и неверному ветру. В тревожном крике чаек греки узнавали стенания неприкаянных душ погибших моряков. Тем не менее, они бесстрашно пускались в морские предприятия, полагаясь на благосклонность всесильных богов, и прежде всего — богов, обитающих в подводных глубинах, повелевающих просторами моря, насылающих бури и смиряющих яростные удары волн. Неудивительно, что античный пантеон морских божеств велик и многообразен.

Согласно греческим мифам, при разделе мира между олимпийскими богами жребий владычествовать над морем, «третью мира», выпал Посейдону, сыну Кроноса и Реи, брату великого Зевса. Хотя в классической мифологии колебатель земли Посейдон связан, главным образом, с морской стихией, он сохранил отдельные рудиментарные черты и эпитеты, выдающие его изначально хтоническую сущность. В лаконском Гитионе стояла статуя Посейдона Геаоха (Земледержца). Деструктивной деятельности этого божества приписывали землетрясения.

Древнейший образ Посейдона связан с идеями плодородия и оплодотворения, с воспроизводящей силой напоенной живительной влагой земли. Не случайно посвященные богу животные — конь и бык. В Фессалии, традиционно коневодческой области на северо-востоке Эллады, он почитался как Гиппий (Конный), покровитель коней и коневодства. Святилище Посейдона Конного существовало в Афинах. В облике коня он сочетался с Деметрой, родившей от этого союза чудесного коня Арейона, а другая мифическая возлюбленная Посейдона носила имя Меланиппа («черная лошадь»). Знаменитый Пегас, крылатый конь, появившийся из мертвого тела Горгоны Медузы, тоже был зачат от Посейдона. В ипостаси быка бог сходится с Пасифаей, и плод этой связи — чудовищный Минотавр.

В древней Италии греческий Посейдон был довольно рано, не позднее III в. до н.э., отождествлен с богом Нептуном, по-видимому, изначально связанным с водой. Атрибуты бога — трезубец (τριοδους, лат. tridens) «из меди отлитый» и запряженная белоснежными конями колесница, несущаяся по морским волнам. Наивно-рационалистическое объяснение трезубцу дал Сервий, схолиаст «Энеиды» Вергилия: «[Трезубец] потому приписывается Нептуну, что море называется некоторыми “третьей частью мира”, либо потому, что существует три вида вод: море, реки и ручьи, — над которыми, как некоторые утверждают, господствует Нептун» (Сервий. I. 138). В мифах неоднократно упоминается способность Посейдонова трезубца источать воду из земли или скалы, причем это не соленая (морская), а пресная вода. Так, ударом трезубца бог дал начало реке Амимоне в Лерне, близ Коринфа (Гигин. 169). Тем же трезубцем колебатель земли вызывает страшные бури:

 

...трезубцем
Воды взбуровил и бурю воздвиг, отовсюду прикликав
Ветры противные; облако темное вдруг обложило
Море и землю, и тяжкая с грозного неба сошла ночь.
Разом и Эвр, и полуденный Нот, и Зефир, и могучий,
Светлым рожденный Эфиром, Борей взволновали пучину.

(Гомер. Одиссея. V. 292-296. Пер. В. А. Жуковского)

 

Посейдон разительно выделяется среди других олимпийских богов своим буйным, неукротимым нравом. Оттесненный жребием на второй план, он безуспешно претендует на равенство с Зевсом, фрондирует, подчас демонстративно нарушая повеления громовержца. Местом обитания он избирает не Олимп, а собственный подводный дворец в Эгах. Вместе с другими богами-олимпийцами Посейдон участвует в гигантомахии (битве с гигантами), повергает гиганта Полибота, пронзив его своим трезубцем и придавив огромной скалой. Но сам он по необузданности темперамента, скорее, сродни тем воплощениям стихийной мощи хаоса, с которыми олимпийцы под водительством Зевса ведут смертельную борьбу.

Подстать Посейдону и его порождения — исполины, наделенные колоссальной разрушительной мощью, отличающиеся дикостью и буйством. Это и свирепый циклоп Полифем, и питаемый силой земли великан Антей, и Орион, наделенный способностью ходить по морю, и чудовищные братья Алоады, От и Эфиальт, взгромоздившие Пелион на Оссу. Среди отпрысков Посейдона целая плеяда прославленных жестокостью разбойников: Керкион и Скирон, по Вакхилиду (Дифирамбы. XVIII. 22) — Синид (Питиокампт), по Гигину, римскому мифографу I-II вв., Прокруст (или Дамаст) и Коринет (Перифет). Мифические цари Бусирис и Амик, известные своей кровожадностью — тоже его чада. Даже герой Беллерофонт, победитель страшной Химеры, унаследовал от родителя безудержность нрава и непомерную гордыню, за что и поплатился: попытавшись подняться на крылатом Пегасе на Олимп, был низвергнут на землю.

Среди детей Посейдона Тезей — один из немногих не монструозный и не одиозный (последнее, конечно, — с точки зрения античной морали), не несущий разрушение и хаос. Напротив, он отмечен всеми атрибутами чистого героизма. Божественный родитель неоднократно приходит на помощь своему героическому сыну — и когда тому требуется поднять со дна перстень царя Миноса, нырнув в пучину, и когда Тезей призывает кару на голову собственного сына, оклеветанного Ипполита (ил. 4). Героями, хотя и менее значительными, были и сыновья, рожденные от Посейдона нимфами Керкирой и Саламиной, дочерьми речного бога Асопа. Сын Саламины Кихрей прославился как победитель исполинского змея, а Феак, родившийся от союза Посейдона с Керкирой, стал родоначальником и эпонимом мифического народа феаков, чудесных мореходов, обитателей сказочного острова Схерия. Сын Феака, царь Алкиной, принимал у себя на острове многострадального Одиссея, лишившегося корабля и выброшенного на берег бурей. Феаки не только удостоили Одиссея радушным приемом и щедро одарили, но и доставили героя на родину, нарушив тем самым запрет Посейдона. В наказание разгневанный бог превратил феакийский корабль, возвращавшийся с Итаки на Схерию, в скалу.

Рельеф саркофага: Гибель Ипполита
Ил. 4. Рельеф саркофага: Гибель Ипполита

Рим. II в.

Санкт-Петербург. Эрмитаж

Посейдон нередко жестоко карает прогневивших его смертных. Дочь царя Ливии Кефея Андромеда и дочь троянского царя Лаомедонта Гесиона, в наказание за гордыню родителей, должны были быть пожраны морскими чудовищами. Первую, однако, спас Персей, а вторую — Геракл. Даже мифический царь Крита Минос, покровительствуемый Посейдоном властитель морской державы, не избежал его мстительности.

Но среди тех, кто по той или иной причине подвергся преследованиям со стороны могучего землеколебателя, один из самых трагических примеров, бесспорно, являет собой Одиссей, сполна испытавший божественный гнев. После десятилетней осады Трои сын Лаэрта был обречен еще десять лет скитаться по морям, подвергаясь смертельной опасности. Причиной Посейдонова гнева стало ослепление Одиссеем его чудовищного сына, дикого Полифема, едва не сожравшего самого Лаэртида со всеми спутниками. После долгих мытарств Одиссей получил, наконец, условие Посейдона, исполнив которое он мог рассчитывать на прощение. Бог повелевал ему, взвалив на плечо весло, отправиться на поиски такой земли, где не знают моря (и, соответственно, не почитают владыку моря, Посейдона), никогда не видели корабль и не представляют для чего предназначены весла. По представлениям греков, такая страна могла бы существовать, разве что, где-то бесконечно далеко, на краю света. Посейдон сообщил Одиссею и примету, знаменующую успешное завершение этой миссии:

 

Если путник другой, со мной повстречавшийся, скажет,
Что на блестящем плече лопату несу я, чтоб веять,—
Тут же в землю воткнуть весло мое мне приказал он,
В жертву принесть колебателю недр, Посейдону-владыке,
Борова, что покрывает свиней, и быка, и барана,
И возвратиться домой...

(Гомер. Одиссея. XI. 274-279. Пер. В. А. Жуковского)

 

Искуплением, таким образом, должно было послужить установление культа бога, распространение его почитания там, где прежде о нем не ведали.

В действительности храмы и святилища Посейдона известны во многих уголках Эллады и далеко за ее пределами, в разных концах Средиземноморья. Страбон сообщает о святилище Посейдона Асфалия («хранителя в опасностях»), основанном родосцами на острове Фера. Известны святилища на Тенарском мысу, на Истме, на мысу Суний. В одном из так называемых Гомеровых гимнов (XXII. 3) в качестве места почитания бога упоминается Геликон, хотя, вероятно, это ошибка. Согласно Павсанию, сославшемуся на соответствующий стих Гомера (Гомер. Илиада. VIII. 203), Посейдон Геликоний почитался в Эгах и Гелике (Павсаний. VII. 25. 12), городах на побережье Коринфского залива. Алтари бога стояли близ Милета и на Теосе (Павсаний. VII. 24. 4), жертвоприношения в честь Посейдона Геликония совершались в Панионии (близ Микале), на общеионийском празднике (Страбон. XIV. 20). Почитали Посейдона в Коринфе и в Мантинее: кеосский поэт Вакхилид упоминает украшенные трезубцем бога мантинейские щиты. При раскопках Коринфа найдены вотивные приношения гончаров — считалось, что бог покровительствует им в ремесле. На Истме археологами обнаружены многочисленные вотивы, посвящения Посейдону, — бронзовые фигурки быков, коней, дельфинов, изображения трезубца.

Однако, несмотря на большое число святилищ, у Посейдона не было своего собственного города — полиса, в котором он был бы наиважнейшим из почитаемых богов. В честь бога была, правда, названа греческая колония на западном побережье Лукании (Южная Италия), основанная выходцами из Сибариса. Но после завоевания города луканами он стал называться Пестум. А ведь согласно мифам Посейдон упорно пытался добиться признания в целом ряде эллинских полисов!

С богиней Афиной Посейдон безуспешно спорил за покровительство над Аттикой. Этот спор стал сюжетом фронтонной композиции на восточном фасаде главного афинского храма, Парфенона. Тот же сюжет украшает аттическую гидрию из собрания Эрмитажа (кат. 14). Храм Эрехтейон на афинском акрополе был возведен на том месте, где бог, по преданию, выбил из скалы источник ударом своего трезубца.

Посейдон претендовал на Трезен (прежде носивший его имя) и на Аргос, но первый из городов также достался Афине, а второй — Гере. Мстительный бог наслал на Трезен бесплодие, пропитав землю морской солью, а на Аргос, последовательно, засуху и наводнение. В благодарность за отрешение от гнева, трезенцы воздвигли храм Посейдону Фитальмию (Рождающему), а аргосцы Посейдону Проклистию (Причиняющему наводнение). Отступившись от притязаний на Дельфы и Делос, Посейдон получил от Аполлона остров Калаврию напротив Трезена, где находилось его святилище. Сам же Трезен стал совместным владением Афины и Посейдона, которого там почитали с эпитетом Царь (Павсаний. II. 32. 6).

Основание некоторых городов, впрочем, приписывали сыновьям Посейдона. Навплий, рожденный от бога данаидой Амимоной (кат. 12), почитался как эпоним городка Навплия в Арголиде. Сын Посейдона Кром основал, согласно преданию, городок Кромион в Истмии, в окрестностях которого другим отпрыском повелителя морей, Тезеем, была убита чудовищная Файя (Кромионская свинья).

Несмотря на то, что в классической мифологии Посейдон, несомненно, выступает как главное морское божество, он далеко не единственный и не самый старший из морских богов. К предшествующему поколению принадлежит титан Океан, приходящийся Посейдону дядей. Океан в представлении древних греков — река, окружающая весь обитаемый мир, ойкумену, и, одновременно, древнее божество этой реки. Невмешательство Океана в войну между олимпийскими богами и титанами гарантировало сохранение его традиционной власти. В мифологической генеалогии Океан — отец речных богов. Реки Алфей, Стримон, Герм, Скамандр, Меандр, Нил,— общим числом три тысячи,— все это сыновья Океана и его супруги и сестры, титаниды Тефии. Наряду с реками Океан породил бурные потоки («все имена их назвать никому из людей не под силу») и дев-океанид. Гесиод перечисляет по именам около сорока дочерей Океана и Тефии, подчеркивая, что это только самые старшие: «но есть и других еще много, / ибо всего их три тысячи». Одной из наиболее известных океанид была Метида, первая жена тучегонителя Зевса. Иногда в предании обнаруживаются контаминации океанид и нереид (дочерей морского старца Нерея). Так, океанидой может быть названа нереида Амфитрита, а морская нимфа Калипсо, согласно Гесиоду бывшая дочерью Океана, в каталоге Аполлодора отнесена к числу нереид. Впрочем, функционально те и другие морские богини были довольно близки, что оправдывает подобную путаницу.

Немного особняком среди других божеств стоят морские старцы (ἅλιος γέρων). Обладая способностью прозревать будущее, они могут давать советы героям и даже богам. Один из них, Нерей, «корни моря блюдущий», старший из сыновей Геи (земли) и Понта (моря), фигурирует преимущественно в мифологических сюжетах, но за этим образом угадывается древнейшее морское божество, предшествовавшее Посейдону. На это указывает и мудрая прозорливость Нерея: ему ведомо то, чего не знает сам Зевс.

Как и другие доолимпийские боги, Нерей отошел в классической мифологии на второй план, а его культ был вытеснен культом Посейдона. Тем не менее, еще во II в. Павсаний, греческий писатель-периегет2 застал следы почитания этого божества в Гитионе, городке на побережье Лаконского залива: «тот, кого жители Гитиона называют Старцем, говорят, что он живет в море; по-моему, это никто иной, как Нерей»(Павсаний. III. 21. 8).

Нерей изображался либо полностью антропоморфным, в облике седобородого старца, либо только наполовину человеком, с телом, переходящим в чешуйчатый рыбий хвост с широким серповидным плавником. На архаических расписных сосудах он иногда представлен восседающим на гиппокампе (полуконе-полурыбе), с трезубцем в руке, отличаясь от Посейдона только сединой. Подобен Нерею сын Посейдона Протей, пастух тюленьих стад:

 

В бездне морской у Карпафа живет тайновидец Нептунов.
Это — лазурный Протей; на двуногих конях, в колеснице
Или на рыбах несясь, просторы он меряет моря.
<...>
Известно все тайновидцу —
Все, что было и есть и что в грядущем случится.

(Вергилий. Георгики. IV. 387-393. Пер. С. В. Шервинского)

 

Протей пасет стада Посейдона — «скот без числа и отвратных с виду тюленей» (Вергилий. IV. 387-393), стаи которых разбредаются по берегу и, улегшись, «покрытые тиной соленой, / смрад отвратительный моря на всю разливают окрестность» (Овидий. IV. 405-406). Образ тюленя не раз возникает в античных мифах. Например, в тюленя превратилась морская нимфа Псамафа, тщетно пытаясь избежать объятий героя Эака, а родившийся от этой связи Фок (по-гречески — «тюлень») стал эпонимом фокидян, одного из эллинских племен. Птолемей Гефестион (II в.), приводит довольно экзотическую версию (не находящую никаких параллельных подтверждений), согласно которой Фетида, превратившись в тюленя, убила Елену Спартанскую на пути из Трои. Посланное Посейдоном чудовище, погубившее Ипполита, также имело облик тюленя, по другой версии — быка (Аполлодор. I. 19).

Борьба Геракла и Нерея
Ил. 5. Прорисовка рельефа бронзовой накладки щита: Борьба Геракла и Нерея

Аргос. IV в. до н.э.

(воспр. по: Furtwä ngler. 1890. Taf. 39. N 669 а). В надписи на рельефе Нерей назван морским старцем

В отличие от грозного Посейдона, морские старцы настроены по отношению к смертным миролюбиво, даже доброжелательно, но, несмотря на это, получить мудрый совет бывает непросто. Герою, пришедшему за советом, необходимо подкараулить старца, напасть на него и суметь удержать, когда он начинает стремительно менять обличья (ил. 5). Так, когда Геракл подстерег Нерея, чтобы узнать путь в край Гесперид, старец, силясь вырваться из могучих объятий, «во время схватки неоднократно менял свой облик» (Аполлодор. II. 5, 11). Этот сюжет был очень популярен в архаической аттической вазописи (ил. 6), в то время как античные изображения Протея, напротив, практически неизвестны. Вероятно, причиной послужила невозможность передать доступными художнику выразительными средствами последовательные трансформации божественного провидца. Ведь Протей, оказываясь в подобной ситуации (на старца, надеясь узнать от него волю богов, набрасывались в разное время и герой Аристей, и спартанский царь Менелай), последовательно оборачивается львом, драконом, вепрем, «быстротекучей водой и деревом густовершинным». Способность к мгновенным перевоплощениям — характерная особенность древних морских божеств, сродни изменчивости самой стихии, в которой они обитают.

Борьба Геракла с морским старцем
Ил. 6. Чернофигурная гидрия: Борьба Геракла с морским старцем

Мастер Антимена. Аттика. 520-500-е гг. до н.э.

Санкт-Петербург. Эрмитаж

Образ Протея, мало привлекательный для пластических искусств, закономерно был востребован поэтами и философами. Трансформацию облика, изменения физической природы Протея уже в античности стали трактовать метафорически, как аллегорию получающей оформление материи. В философии стоиков даже имя морского старца было переосмыслено и связано с понятием первичности материи (от πρωτος — «первый»):

 

Перворожденный! Явивший основы всей нашей природы,
Ты вещество изменяешь священное в множестве видов
<...>
Всем обладая, меняешься сам и все изменяешь!

(Античные гимны. XXV: Гимн Протею. Пер. О. В. Смыки)

 

К старцам близок морской бог Главк. Он тоже провидец, «Нереевых вещаний толкователь»; у Малейского мыса (юго-восточная оконечность Пелопоннеса) он поднимается из пучины перед кораблем Менелая и сообщает ему о смерти Агамемнона, убитого Клитемнестрой (Еврипид. Орест. 356-379). По одному из вариантов мифа Главк был сыном Посейдона, смертным по рождению. Он обрел бессмертие, нечаянно вкусив волшебной травы и превратившись в морское божество с рыбьим хвостом, с синими руками и бородой, с волосами, «что широко по морю влачатся» (Овидий. 960-962). Его имя переводится с древнегреческого как «светло-синий», «лазоревый».

Еще один морской старец — Форк, брат Нерея. Ему, как сообщает Гомер, была посвящена гавань на Итаке, родине Одиссея. В историческое время культ этого божества не зафиксирован: как и брат, Форк — преимущественно персонаж мифов. В союзе с Кето (κήίος, буквально — «морское чудовище», отсюда — кит) Форк породил Ехидну — полудеву-полузмею, которая описана у Гесиода «наполовину — прекрасной с лица, быстроглазою нимфой, / наполовину — чудовищным змеем, большим, кровожадным» (Гесиод. Теогония. 293-294). Мать циклопа Полифема, нимфа Тооса, приходится Форку дочерью.

Впрочем, и Нерей в греческих мифах тоже не только мудрый провидец, он — отец морских нимф, нереид. Гесиод и Гигин сообщают, что всего у морского старца было пятьдесят дочерей. Их мать — «прекрасноволосая» океанида Дорида. У нескольких античных авторов (Гомера, Гесиода, Аполлодора, Вергилия) нереиды поименованы, однако совпадают далеко не все имена (в общей сложности их около сотни, вдвое больше, чем самих нереид!). Только с некоторыми из дочерей Нерея связаны какие-то самостоятельные мифологические сюжеты, чаще они предстают группой: «сонмом обычным / врозь разбрелись и плывут по спокойным волнам нереиды» (Овидий. XIII. 898-899).

Многие имена морских нимф, сохраненные преданием, значимы. Одни из них непосредственно указывают на связь с морем (Понтопорея — «плывущая по морю», Кимофоя — «стремительная волна») или морским побережьем (Актея — «прибрежная», Псамафа — «прибрежный песок»). Другие отражают ту или иную ипостась дочерей Нерея, как помощниц на море: Галатея — «безветрие», «спокойная морская гладь», Киматолега — «усыпляющая волны», Евагора — «сулящая большой улов» (кат. 42). В именах нереид Немертеи — «с правдивой отцовской душою» — и Апсевды (буквально — «говорящая правду») угадывается реминисценция правдолюбия их божественного родителя. Ведь Нерей, по словам Гесиода, «душою всегда откровенен, беззлобен, о правде / не забывает, но сведущ в благих, справедливых советах» (Гесиод. Теогония. 230-231).

Нереиды наиболее благосклонны и сострадательны к смертным. В мифах они оказывают помощь героям, терпящим бедствие, однако и простой моряк мог рассчитывать на их милость. Даже персы, застигнутые у мыса Сепиада, во время похода в Грецию, страшной бурей, принесли нереидам жертву и, как свидетельствует Геродот, «на четвертый день буря утихла» (Геродот. VII. 191). Сам Александр Великий, начиная свой беспримерный Восточный поход, посреди Геллеспонта «заколол быка в жертву Посейдону и нереидам и совершил возлияние в море из золотой чаши» (Арриан. I. 11. 6).

Павсаний упоминает святилища нереид на Истме и в Лаконии, добавляя при этом, «что и в других местах Эллады им сооружены жертвенники, а некоторые (города) посвятили им и целые участки у морских заливов» (Павсаний. III. 26. 7).

Среди нереид, выступающих в мифологических контекстах вне связи с сестрами, наиболее известны Фетида и Амфитрита. Вероятно, обе в доолимпийский период занимали в иерархии морских божеств более значительное положение. Так, у Гомера Амфитрита порой — синоним моря. Однако в классической мифологии Амфитрита, превратившись в супругу повелителя морей, отступает в его тень. Культ богини известен у классических эллинов исключительно в связи с Посейдоном.

Сын Посейдона и Амфитриты, доброжелательно-индифферентный Тритон, повелевает морскими глубинами — «глубью владеет морской. Близ отца он владыки и матери милой в доме живет золотом — ужаснейший бог» (Гесиод. Теогония. 932-933. Пер. В. В. Вересаева). Аполлоний Родосский, автор поэмы «Аргонавтика» (III в. до н. э.), так описывает внешность Тритона: «Был очень похож он по виду /... / на бессмертных богов и казался во всем им подобен, / но с боков и вниз тянулся раздвоенный рыбий / хвост, и этим хвостом, как веслами, по морю бил он; / а концы хвоста на лунный изгиб походили» (Аполлоний Родосский. Аргонавтика. IV. 1598-1603. Пер. Н. А. Чистяковой).

Образы змееногих или рыбьехвостых существ, как и другие не чисто антропоморфные персонажи греческой мифологии и греческого искусства, восходят к восточной изобразительной традиции. Впервые они появляются в росписях коринфских сосудов ориентализирующего стиля, будучи позаимствованы из богатейшего репертуара разнообразных композитных монстров ближневосточной иконографии. Экзотический облик всевозможных людей-рыб или полурыб-полукозлов (у греков, наряду с козерогом, популярен образ полуконя-полурыбы — гиппокампа, кат. 27), населявших памятники ассирийской глиптики, был задействован греками для визуального оформления образов собственных чудовищ.

На основе тех же источников сложились образы существ, составляющих свиту Посейдона на античных изображениях, особенно в эллинистической и римской иконографии. Вспенивая водную гладь плавниками, хвостами и копытами, за богом следуют разнообразнейшие морские кентавры, тритоны и тритониды, трубящие в причудливые морские раковины, нимфы на гиппокампах, «на спинах чудовищ морских, произросших средь моря»:

 

...и влажный народ безмерного моря в восторге
Прыгал, широко вокруг соленой брызгаясь влагой.

(Вергилий. Георгики. IV. 431-432. Пер. С. В. Шервинского)

 

Посреди бурного ликования, окруженные плещущими в пенных брызгах морскими обитателями — «средь вод со зверями морскими»,— несутся в колеснице повелитель морей и его супруга, прекрасноланитная Амфитрита.

Сестра Амфитриты, Фетида, тоже могла стать женой Посейдона, а то и самого Громовержца: «Зевс и яркий Посейдон / спорили о ложе Фетиды», но...

 

Суждено морской богине родить
Сына царя, царственнее отца,
И быть его дроту сильней,
Чем перун и неуемный трезубец...

(Пиндар. Истмийская ода. VIII. 32-35. Пер. М. Л. Гаспарова)

 

Согласно версии предания, приводимой великим беотийским поэтом Пиндаром, Фетида сама сообщает пророчество Зевсу и Посейдону (Пиндар. I, VII. 28-37). В трагедии Эсхила этим знанием обладает титан Прометей (Эсхил. 908-912). Так или иначе, узнав об оракуле, оба, Зевс и Посейдон, отказались от своих намерений и уступили Фетиду смертному герою Пелею.

Прежде чем принудить богиню к браку, Пелей, однако, должен был пройти нелегкое испытание: овладеть ею в единоборстве. Как и отец, старец Нерей, Фетида способна перевоплощаться, принимать облик различных существ. Изображения сцены борьбы между Пелеем и Фетидой пользовались известной популярностью: на аттических расписных сосудах мастера показывали не только самих противоборствующих персонажей, но и животных, в которых попеременно превращалась богиня, стремясь ускользнуть из объятий героя: льва, змей, оплетающих руки и ноги Пелея (ил. 7). Наконец, Фетида покорилась. Свадьба героя и бессмертной богини, которую почтили своим присутствием сами олимпийские боги, стала завязкой драматической Троянской эпопеи, ведь именно на свадебном пиру богиня Эрида подбросила яблоко раздора. Тем самым была спровоцирована ссора богинь, и, как неизбежное, детерминированное жестокой логикой мифа последствие — похищение Елены Спартанской троянским царевичем Парисом, развязавшее многолетнюю войну.

Краснофигурная пелика: Борьба Пелея и Фетиды. Мастер Смикр. Аттика
Ил. 7. Краснофигурная пелика: Борьба Пелея и Фетиды

Мастер Смикр. Аттика. Около 505 г. до н.э.

Санкт-Петербург. Эрмитаж

Надо заметить, что в Троянской войне, согласно «Илиаде» и другим легендарным свидетельствам, принимал самое деятельное участие Посейдон. Некогда вместе с Аполлоном он возвел вокруг Трои неприступные стены, но троянский царь Лаомедонт, отец Приама и дед Париса, отказался заплатить за работу, чем навлек гнев обоих богов и на себя, и на своих потомков. Ненавидящий троянцев, Посейдон даже вмешивается в сражения с троянцами на стороне греков (Гомер. Илиада. XIV. 384-391), нарушая тем самым волю Зевса.

Поход греческих героев на Трою, завершившийся разрушением Приамова града и истреблением троянского царского рода, сопровождался гибелью множества славных воителей, в том числе и сына Фетиды и Пелея, Ахилла.

В классической мифологии и в эпосе Фетида причисляется к низшим божествам —Аполлон прямо заявляет об этом, увещевая Энея, сына богини Афродиты вступить в единоборство с Ахиллом:

 

Ты, говорят, громовержца Зевеса
Дщерью Кипридой рожден, а Пелид сей богинею низшей:
Та от Зевса исходит, Фетида — от старца морского.

(Гомер. Илиада. XX. 105-107. Пер. Н. И. Гнедича)

 

Однако и в мифологической, и в эпической традиции сохранились отголоски прежнего могущества богини. В «Илиаде» неоднократно упоминается о том, что она некогда оказала очень важные услуги нескольким олимпийским божествам. Так, она спасла бросившегося в морские волны Диониса, «в ужас введенного неистовством буйного мужа», фракийского царя Ликурга (Гомер. Илиада. VI. 136; Аполлодор. III. 5. 1); приютила вместе с океанидой Эвриномой (Гесиод. Теогония. 359), Гефеста, выброшенного Герой с Олимпа (Аполлодор. I. 3, 5) — девять лет опальный бог-кузнец провел в пещере среди Океана, укрытый ото всех (Гомер. Илиада. XVIII. 395-407); защитила, наконец, самого Громовержца, разоблачив заговор богов и призвав на Олимп сторукого великана Бриарея: «Боги его устрашились и все отступили от Зевса» (Гомер. Илиада. I. 396-406). Как и морским старцам, ей ведомы тайны, скрытые от богов-олимпийцев.

Многое указывает на то, что в доолимпийской мифологии Фетида — великая морская богиня, культ которой, возможно, имел изначально локальное фессалийское распространение. В Фессалии, во Фтии и в Фарсале, известны алтари и святилища богини (Еврипид. Андромаха. 20). Грот у мыса Сепиада и близлежащее побережье, почитались, как места, отмеченные пребыванием Фетиды (Геродот. VII. 191). Упоминаются посвященные ей святилища, Фетидейоны (Полибий. XVIII. 20). Храм Фетиды с хранящимся там ксоаном (древним деревянным изваянием) богини существовал и на Пелопоннесе, в Спарте (Павсаний. III. 14. 4).

Фетида — одна из ключевых фигур в главном эпическом предании эллинов, Гомеровой «Илиаде». Богиня умоляет великого Зевса дать троянцам преимущество над греками, чтобы тем самым подчеркнуть величие ее сына, Ахилла, временно удалившегося от участия в битвах. Она утешает сына, скорбящего по павшему в бою товарищу, Патроклу. Она же подвигает бога-кузнеца Гефеста выковать новые доспехи для сына взамен прежних, отданных Ахиллом Патроклу и совлеченных с трупа последнего его убийцей, Гектором.

Сюжеты, связанные с поднесением доспехов Ахиллу, были чрезвычайно популярны в эллинском, и в римском искусстве. Введенные в погребальный контекст, проникнутые идеей посмертной героизации, они нередко изображались на саркофагах, на каких-либо предметах, предназначенных для помещения в могилу. Фетида, «на взнузданном сидя дельфине» или верхом на гиппокампе, возглавляет в подобных сценах фиас нереид. Иногда изображалась только одна Фетида или кто-то из ее спутниц; на принадлежность изображенной сцены к конкретному эпизоду предания указывает, в подобных случаях, присутствие какого-либо предмета вооружения — щита, панциря, кнемид или шлема — показанного в руках восседающей на морском чудище богини (кат. 65).

Среди сестер-нереид, явившихся вместе с Фетидой утешить скорбящего Ахилла, в «Илиаде» не упоминается Амфитрита — очевидно, статус жены Посейдона не допускал ее участия в подобном действе. Мотив поднесения оружия, как образ приготовления к подвигу, к реализации героического потенциала в наивысшей степени, с последующей неизбежной, уже предначертанной гибелью героя, закономерно превратился в одну из самых распространенных изобразительных схем при оформлении погребения. Поэтому в фиасе нереид на изображениях иногда принимают участие хтонические и пограничные существа. Именно в силу этого обстоятельства Фетида на расписных вазах может быть показана восседающей на Сцилле.

Среди богинь, имевших к морю самое прямое отношение, хотя и не входивших в число Посейдоновых подданных, нельзя обойти вниманием Афродиту, одна из ипостасей которой — Анадиомена, «выныривающая», «появляющаяся из воды». Богиня любви, пенорожденная, была связана с морем обстоятельствами появления на свет. Изображение богини Талассы (Море) с юной Афродитой на руках украшало пьедестал статуарной группы в храме Посейдона на Истме.

О том, что Афродита благоволит мореплавателям, прямо сообщается в одной из эпиграмм, описывающих темен на побережье или небольшой храм с культовой статуей богини:

 

Это — владенье Киприды. Отсюда приятно богине
Видеть всегда пред собой моря зеркального гладь;
Ибо она благосклонна к пловцам, и окрестное море
Волны смиряет свои, статую видя ее.

(Палатинская антология. IX. 144. Пер. Л. В. Блуменау)

 

В Гермионе, городе в Трезенокой области, Афродита почиталась как Понтия («морская») и Лимения («покровительница гаваней») (Павсаний. II. 11. 34).

Нередко Афродиту изображали изящно опершейся о рулевое весло, с фигуркой дельфина у ног (кат. 48; ил. 8). Образ дельфина занимал особое место в иконографии Посейдона и других божеств, связанных с морем. Когда Амфитрита, как и жены братьев Посейдона, Гера и Персефона, пыталась избежать своей участи, укрывшись у Океана, дельфин помог Посейдону в ее поисках и даже сумел склонить богиню отнестись к сватовству землеколебателя благосклонно. На сиракузских монетах помещался профиль нимфы Аретусы, дочери бога (или же нереиды, дочери старца Нерея), окруженный фигурками дельфинов.

Другой олимпийский бог, Дионис, превратил в дельфинов пиратов, осмелившихся возомнить, что он стал их пленником:

 

И возникают из волн, и вновь погружаются в волны,
Словно ведут хоровод, бросаются, резво играя.

(Овидий. Метаморфозы. III. 684-685. Пер. С. В. Шервинского)

 

Представление о дельфинах, как благожелательных, спасительных существах, связанных с самим Посейдоном, безусловно, преобладает в античной мифологии.

Согласно мифам, некоторые морские божества, как и упоминавшийся выше Главк, были смертными по рождению. Дочь героя Кадма царевна Ино, спасаясь от впавшего в безумие супруга, царя минниев Афаманта, бросилась в море со скалы с младенцем Меликертом на руках. По воле богов, она стала бессмертной морской богиней, Лефкотеей, заботящейся о спасении утопающих. Обернувшись нырком, богиня опускается на плот терпящего бедствие Одиссея и внушает ему путь спасения. В посвященном богине орфическом гимне она воспевается, как заступница и спасительница мореплавателей:

 

Ты, о владычица, правишь глубокой пучиной морскою,
Волны — услада твоя, о спасенье великое смертных,
В дланях твоих неустойчивый ход кораблей моребежцев,
Горькую гибель в волнах от людей ты одна отгоняешь,
К тонущим ты, о спаситель и друг, на подмогу приходишь.

(Античные гимны. LXXIV: Гимн Палемону. Пер. О. В. Смыки)

 

Маленький сын Ино, Меликерт, вместе с которым она бросилась в пучину, был подхвачен дельфином и перенесен на Коринфский перешеек. Этот сюжет (несомый дельфином спящий или умерший младенец) разрабатывался в античной иконографии, но пользовался популярностью и позднее. Как и мать, Меликерт был обращен в благодетельное морское божество и почитался под именем Палемона (у римлян — Портина). Скала Молурида на Истме, по Павсанию, была посвящена Палемону и Лефкотее. На месте, к которому, согласно легенде, вынес мертвого ребенка дельфин, стоял посвященный ему алтарь. Мифический царь Коринфа Сизиф, нашедший тело Меликерта на берегу, основал в его честь Истмийские игры (впрочем, согласно другой традиции, игры на Истме основал Тезей в честь своего божественного родителя, Посейдона). В сохранившемся гимне подчеркивается своеобразная «специализация» этого помощника мореплавателей:

 

Зимней порою всегда ты для тех, кто блуждает по хлябям,
Помощь один подаешь, о спаситель, своим появленьем
Тяжесть свирепую волн, разгулявшихся в море, смиряя.

(Античные гимны. LXXV: Гимн Палемону. Пер. О. В. Смыки)

 

Чтобы обеспечить успех плавания или хороший улов, необходимо было заручиться покровительством какого-нибудь могущественного заступника. С этой целью приносились жертвы, совершались возлияния, в храмы посвящали дары.

Покровителями мореходов уже в архаический период выступают не только боги, но и герои — по рождению, т. е. происходящие от союза смертного и божества, либо удостоенные посмертной героизации, воздаяния героических почестей. Прежде всего в ипостаси помощников на море известны божественные близнецы, Диоскуры (Тиндариды) — Кастор и Полидевк (римский Поллукс). В обращенном к ним гимне поэта Алкея (VII—VI вв. до н.э.) говорится:

 

Вы, на крепкий клюв корабельный прянув,
По снастям скользнув на вершину мачты,
В злой ночи лучитесь желанным светом
Черному судну...

(Алкей. Пер. М. Л. Гаспарова)

 

Диодор, пересказывая миф о походе аргонавтов, в котором божественные близнецы принимали участие, сообщает, что когда герои на своем корабле попали в бурю, Орфей вознес молитву к самофракийским богам.

Самофракийскими богами называли Кабиров, которым были посвящены проводившиеся на Самофракии мистерии. В «Мире» Аристофана Тригей обращается к зрителям (афинским гражданам) с просьбой взмолиться Кабирам в связи с надвигающейся бурей:

 

Средь вас здесь не найдется ль посвященного
В мистерии? Теперь пускай он молится...

(Аристофан. Мир. 278-279. Пер. А. И. Пиотровского)

 

Кабиры почитались как заступники мореплавателей. Это были божества негреческого (малоазийского) происхождения. Как заметил выдающийся исследователь древнегреческой религии, датчанин Мартин Нильссон, «хотя греки были народом мореплавателей, им было явно недостаточно своих собственных морских богов». Как еще один пример подобного заимствования и адаптации инородного культа можно привести упоминаемое Павсанием святилище Исиды Пелагии (египетской богини с греческим эпитетом «морская»), располагавшееся неподалеку от Коринфа.

В рассказе Диодора Орфей, будучи посвящен в мистерии Кабиров, мог обратиться к ним с подобающей молитвой и его молитва была услышана: «Ветер сразу же утих, а к головам Диоскуров опустились две звезды. ...Поэтому попавшие в бурю мореходы молятся Самофракийским богам, а присутствие звезд объясняют явлением Диоскуров» (Диодор. IV. 43. 1). Очевидно, из-за функциональной близости, образы Кабиров и Диоскуров сливались.

В конечном итоге, именно эти герои-покровители, указующие путь, вносили какую-то упорядоченность. Не случайно звезда, бывшая одним из символов Диоскуров, соотносилась с возможностью ориентироваться, находить верное направление по небесным светилам. Представление о Диоскурах, как помощниках в морских предприятиях, сохранялось и позднее. Греческий географ I в. до н.э. Страбон называет их «хранителями на море» и «спасителями моряков» (Страбон. I. 3. 2). Изображения Диоскуров были помещены на пьедестале статуи Посейдона на Истме, «так как и они считаются спасителями кораблей и людей, находящихся в плавании» (Павсаний. II. 1. 8).

Покровителями мореплавателей выступали и некоторые другие герои, например, оба Аякса — Теламонид и Оилид. Второй и сам, по преданию, погиб в волнах у Гирейской скалы, наказанный Посейдоном за гордыню, и был погребен Фетидой на Миконосе (Овидий. IV. 499-511; Аполлодор. VI. 12). По-видимому, именно сотерической (спасительной) функцией объясняется локализация святилищ Аяксов на морских побережьях и островах. Культ Аякса (Эанта) известен на Эгине (Геродот. VIII. 6), у локров в Италии (Павсаний. III. 17-19), упоминаются святилища Эантейоны и празднества Эантеи в Опунте (Локрида) и на Саламине. Существовали святилища Аякса на берегу Геллеспонта — близ Региона, в Византии, на островке между Херсонесом Фракийским и Самофракией.

Герои покровительствовали эллинам не только в плаваниях, но и в морских сражениях. Так, перед битвой у острова Саламин, эллины, «совершив молебствие всем богам... призвали на помощь Эанта и Теламона, а за самим Эаком и прочими Эакидами отправили корабль на Эгину» (Геродот. VIII. 64). По эгинскому преданию, этот корабль первым вступил в Саламинское сражение (Геродот. VIII. 84).

Как покровитель моряков, почитался и величайший из героев Троянского цикла, Ахилл. Павсаний сообщает о жертвенниках и священных участках, где наряду с нереидами «воздается поклонение и Ахиллу» (Павсаний. II. 1. 7). В Причерноморье он почитался как Понтарх (Владыка моря), его святилища располагались на острове Левка в устье Дуная и на берегу Керченского пролива в северной части Таманского полуострова.

В коллекции Эрмитажа хранятся вотивные надписи — посвящения Ахиллу Понтарху. Самые ранние вотивы Ахиллу в Причерноморье, граффити на фрагментах керамики, относятся к началу V в. до н.э., а наиболее поздние (надписи на мраморных стелах) датированы римским временем (кат. 169).

Герои часто были ближе простым смертным, чем всесильные боги, их помощь представлялась более непосредственной. Культы Посейдона и Амфитриты имели, скорее, общегосударственное значение, были связаны со всенародными празднествами и сопровождались обильными жертвоприношениями. Великим богам пристало молиться по значительному поводу, негоже обременять их по пустякам. По частному же вопросу, сказавшись в затруднении или даже в серьезной опасности, резоннее было обратиться с мольбой к менее значительному божеству или герою, наделенному соответствующими функциями. В этом аспекте культы героев-покровителей сопоставимы с народными культами святых заступников, распространившимися в Средневековье.

Собираясь отправиться в плавание, греческие моряки оглядывались на героев своих преданий, не только уповая на помощь. Миф давал пример, парадигматическую модель. Ведь даже главный эллинский герой, Геракл, по преимуществу подвизавшийся в свершении подвигов на суше, тем не менее, пусть окказионально, отметился и в мореплавании — он пересек океан в чудесном кубке Гелиоса. Самые знаменитые герои-мореплаватели античной мифологии, аргонавты, совершили свое сказочное путешествие на край света, полное опасностей, но в целом являющее парадигму удачного морского предприятия. Некоторые из аргонавтов, впрочем, происходили от самого повелителя морей, например, искусный моряк Навплий, сын Посейдона и данаиды Амимоны, который «всех людей превзошел в мореплаванье смелом» (Аполлоний Родосский. I.137). Среди участников мифического похода Аполлоний называет и других сыновей колебателя земли — Эргина, Анкея из Тегеи и Евфима, обладавшего способностью пробегать «пучиной лазурного моря, / не омочивши ног, лишь следы наверху оставляя» (Аполлоний Родосский. I. 180-181). Еще один герой, Периклимен, был наделен Посейдоном особой силой молитвы.

Дар Посейдона Периклимену не следует ставить ниже мореходного мастерства или даже способности ступать по поверхности воды. Искусство морехода немногого стоило, если на него по какой-то причине гневалось божество, как это случилось с многострадальным Одиссеем. Без божественной помощи, без покровительства бога или героя, в море не на что рассчитывать. Снаряжая свои корабли, поднимая парус или садясь за весла, эллины не забывали об этом. Дошедшая до нас древнегреческая молитва о спасении на море завершается таким прочувствованным обращением:

 

Радуйся, о Посейдон, земледержец чернокудрявый,
Будь милосерден к пловцам! — даруй им спасенье.

 

  • 1. Здесь — синоним моря.
  • 2. Периегеза (греч. περιήγησις — описание) — жанр античной литературы, описание достопримечательностей страны, сопровождаемое историко-мифологическими экскурсами. Своего рода античный путеводитель, гид.
Источник: Паруса Эллады. Мореходство в античном мире: каталог выставки / Государственный Эрмитаж. — СПб.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 2010. — 304 с.: ил.
Чтобы сообщить об опечатке, выделите ее и нажмите Ctrl+Enter.
Журнал Labyrinthos - история и культура древнего мира
Код баннера: