«Не знать, что случилось до твоего рождения — значит всегда оставаться ребенком. В самом деле, что такое жизнь человека, если память о древних событиях не связывает ее с жизнью наших предков?»
Марк Туллий Цицерон, «Оратор»
история древнего мира
Андреев Ю. В.

Мужские союзы в дорийских городах-государствах (Спарта и Крит)

Глава III. Мужские союзы в дорийских городах-государствах в V-III вв. до н. э.

 

Термины

 

Уже древними была высказана мысль, что первоначально сисситии у дорийцев как Крита, так и Спарты назывались одинаково «андриями» (ἀνδρεῖα, см. Эфор, FGrHist 70 F 149 у Strabo, X, 4, 18 и 21; Arist., Polit., II, 1272а 1 слл.). Единственное число ἀνδρεῖον встречается в ряде критских надписей VI—II вв. до н. э., как правило, в локальном значении ʻмужской домʼ (ср. πρυτανεῖον, μουσεῖον и т. д.). Так, надпись VI-V вв. до н. э. из Элтинии (IС, I, X, 2) предусматривает штраф, если мужчина изобьет мальчика в одном из указанных мест: ἢν ἀνδρήιοι ἢν ἀγ[έ]λα[ι] ἢ συν[β]ολήτραι ἢ πἲ κόροι (см. также IС, II, V, 1; IV, 14; 75 В; SGDI, III, 5040, ср. Strabo, X, 4, 20, С. 483; Athen., IV, 143 a-b). С другой стороны, в отрывке из Алкмана (fr. 98 PMG), который Эфор (ibid.) приводит в подтверждение своей гипотезы о критском происхождении спартанских сисситий, термин как будто имеет иное значение — ʻсоюзʼ, ʻгруппа сотрапезниковʼ (φοίναις1 δὲ καὶ ἐν θιάσοισιν ἀνδρείων). Можно, однако, допустить, что единственным числом в данном случае было бы не ἀνδρεῖον, а ἀνδρεῖος. Такая форма встречается в одной поздней (начала II в. до н. э.) надписи с о. Фера (так называемое «Завещание Эпиктеты», см. DHR, II, 1, XXIV = IG XII/3, 330) в значении ʻгруппа мужчин, связанных узами родстваʼ (ἀνδρεῖος τῶν συγγενῶν)2.

Параллельно в надписях (древнейшая — из Дрероса VII в. до н. э.;3 см. также IС, I, IX, 1, C-D; XIX,3; IV,42 В; ГЗ, X, 40) и у некоторых авторов (Досиад, FGrHist 458 F 2 у Athen., IV, 143 а-b) мы сталкиваемся с термином «гетерия». Его значение в обоих случаях одно и то же: имеются в виду единицы полисного деления. Так и у Досиада: «Все граждане разделены на гетерии»4. Встречающийся в ГЗ термин ἀπεταῖρος — «человек, не принадлежащий к гетерии», т. е. не имеющий гражданских прав, в полной мере подтверждает это свидетельство.

В источниках по истории Спарты классического периода ἀνδρεῖα встречается только два раза (Plut., Apophth. Lac., 218 с и, может быть, Arist., Polit., II, 1270 b 12, см. об этом месте ниже, Гл. IV, прим. 128)5.

В остальном известны следующие четыре варианта наименований спартанских сисситий: φ(ε)ιδίτια, φιλίτια, συσκήνια. Древнейшее напоминание о фидитиях (φειδίτια) находим у Антифана, комедиографа первой половины IV в. (fr. 44, 3 Kock = PCG II 46 у Athen., IV, 143 а)6. Ксенофонт в «Лакедемонской политии» употребляет параллельно два термина: συσκήνια и φιλίτια7. Первый термин, очевидно, действительно спартанский. На это может указывать глосса Гезихия: συσκάν<ι>α τὸ συσσίτιον8, в которой слово имеет дорийскую огласовку. Отсюда можно заключить, что помещения для сисситий в Спарте представляли собой постройки временного типа (палатки? — см. ниже, стр. 182 о σκηνὴ δημοσία, ср. также Athen., IV, 138 f). Маловероятно, однако, что συσκήνια (точнее, συσκάνια) было официальным обозначением гражданских союзов в Спарте, подобно критским ἑταιρεῖαι9. Скорее всего таким обозначением был другой термин, используемый Ксенофонтом, φιλίτια, в котором при сопоставлении с Антифаном и другими источниками без труда можно узнать завуалированное φ(ε)ιδίτια10.

 

[Территориальная организация союзовРед.]

 

Вопрос о [территориальной организации] союзов в городах Крита весьма запутан. Некоторые историки (как, например, Бузольт и Кирстен)11 считают, что в каждом городе был только один андрий, в котором собирались вместе все гетерии. Основанием для этого утверждения служат слова Досиада (FGrHist 458 F 2 у Athen., IV, 143 b-c): «Повсюду на Крите есть два дома для сисситий. Один из них они называют «андрием», а другой, в котором помещают на ночлег чужеземцев, «койметерием». В доме же для сисситий, во-первых, поставлены два стола, которые называются «гостинными»: за них усаживают присутствующих чужеземцев, а рядом находятся столы для всех прочих» (ср. Пиргион FGrHist 467 F 1 у Athen., IV, 143 f). Заметим, однако, что говоря выше (Athen. 143 b) об одном только Литте, Досиад употребляет множественное число ἀνδρεῖα, из чего можно заключить, что каждая гетерия имела свой андрий. Количество слуг в сисситии, по словам того же автора, не превышало 18 человек (там же). Для того, чтобы приготовить обед и обслужить население даже небольшого города, этих людей было явно недостаточно. Согласно Эфору (FGrHist 70 F 149 у Strabo, X, 4, 21, С. 483), андриев в каждом городе было несколько. Это видно из его рассказа о похищении мальчиков на Крите (см. ниже, стр. 132 слл.): преследование похитителя продолжается до тех пор, пока он не приведет возлюбленного в свой андрий. В «Критской политии» Аристотель (fr. 611 Rose3), по изложению Гераклида Лемба, сообщал, что за обедом архонт сисситии получает четыре порции: «одну, как и все, вторую как архонт, третью за дом и четвертую за утварь». Историческую достоверность этого свидетельства подтверждает одна гортинская надпись первой половины V в. до н. э. (IС, IV, 75 В). Среди прочих предметов изымаются из права заклада вещи, предоставленные архонтом в андрий для общего пользования (ἐ(κ)ς ἀνδρείο ὄτ(τ)᾽ ὀ ἀρκὸς παρέκει κατ᾽ ἀνδρεῖον). Сообщение Аристотеля можно понять в том смысле, что архонту принадлежали не только посуда, мебель и другие предметы, находящиеся в андрии, но и само помещение. Это еще раз подтверждает высказанное выше предположение о том, что каждая гетерия имела свой особый андрий. Поэтому выражение Досиада: «два дома для сисситий» лучше понимать переносно, как «два рода домов»12.

Интересные сведения о локализации критских гетерий находим в «Дреросской присяге» (IС, I, IX, 1 — надпись III-II вв. до н. э., очевидно, являющаяся копией более древнего документа)13. В одном из ее разделов (С, 124 слл. и D, 134 слл.) предписывается, чтобы деньги, полученные в качестве штрафа от косма, нарушившего присягу, были разделены между гетериями, находящимися в городе и теми из граждан Дрероса, которые окажутся в это время несущими пограничную стражу (ὅ τι δέ κα πράζοντι ταῖς ἑταιρείαισιν δασσάσθωσαν, ταῖς ἐμ πόλει καὶ αἴ πεί τινεν οὐρεύων(τ)ι Δρήριοι). Если текст надписи понят нами правильно, постоянным местопребыванием гетерий в Дреросе был сам город. Лишь случайно некоторые из их членов могли оказаться за его пределами на пограничных постах14. Сельских гетерий, которые могли бы нести постоянную охрану государственной границы, по-видимому, не существовало. Гетерия, таким образом, не была территориальной единицей, подобно афинскому дему. Отсюда, однако, не следует, что все члены гетерии должны были жить в городе, за стенами, как полагает Уиллетс15. Они могли быть (особенно в позднее время) рассеяны по всей территории полиса, тогда как в городе находился только центр гетерии — ее андрий и дом архонта.

В Спарте, по свидетельству Павсания (VII, 1, 8), все фидитии были сосредоточены в одном месте, неподалеку от могилы Тисамена. Сопоставим это свидетельство с известными словами Фукидида (I, 10, 2) о том, что Спарта никогда не была по-настоящему синойкизирована и что спартиаты жили «по древнему эллинскому обычаю» по деревням. Сосредоточение всех фидитиев в одном определенном пункте имело, таким образом, глубокий политический смысл: оно должно было символизировать единство полиса, не имеющего сплошной городской территории16.

Кроме фидитиев, в Спарте существовала еще одна категория помещений, в которых постоянно или время от времени устраивались публичные обеды. Это так называемые «лесхи». Аттический комедиограф V в. Кратин в одном из отрывков (PCG IV, 175, р. 211 у Athen., IV, 138 е) говорит о колбасах, которые подвешивают в спартанских лесхах на гвоздях для того, чтобы старики, проводящие там время, могли от них откусывать кусочки. Несколько раз упоминает о лесхах Плутарх в «Биографии Ликурга». По его словам (Lyc., XXV), спартиат, не достигший 30 лет, не имел права сам ходить на рынок и мог вступать в разного рода сделки только через посредство своих родных и любовников. Однако и после этого возраста считалось позорным, если он не проводил бо́льшую часть дня в гимнасии или в лесхе. Отсюда можно заключить, что до 30 лет постоянным местопребыванием спартиата был фидитий, а начиная с этого возраста, он переходил в лесху. Этому противоречат, однако, высказывания самого Плутарха, из которых видно, что спартиаты большую часть времени даже в пожилом возрасте проводили в фидитиях вместе с молодежью (см. Lyc., XII). На смешение возрастов в фидитиях указывает также Ксенофонт (Resp. Lac., V, 5). Поэтому приходится допустить, что в указанном выше месте Плутарх смешивает лесху с обычным фидитием. По всей вероятности, в лесхах собирались только старики в полном смысле этого слова (не младше 60 лет, см. ниже, стр. 124). В отрывке Кратина общий комизм ситуации предполагает, что речь идет именно о таких глубоких стариках. Сам Плутарх в другом месте (Lyc., XVI) говорит, что в лесхе сидели не просто пожилые люди, а именно старейшие: «Отец не в праве был сам воспитывать ребенка, но приносил его в некоторое место, именуемое «лесхой». Сидевшие здесь старейшины филы (τῶν φυλετῶν οἱ πρεσβύτατοι) осматривали мальчика... ». Неясно, что следует понимать здесь под филой. Мало вероятно, что это была одна из трех дорийских фил. Во времена Павсания в Спарте существовало здание, именуемое «лесхой Кротанов» (Paus., III, 14, 2). Кротаны — часть (район) Питаны, одной из пяти (или шести) спартанских об (ком), которые уже в древнейшее время были делениями территориального характера (см. ниже, Гл. IV, прим. 12). В лесхах, таким образом, сосредоточивалось муниципальное управление, находились гражданские списки и т. д. отдельных округов, на которые была разделена территория Спарты17. Довольно вероятно, что официальным титулом старейшин, собиравшихся в лесхах, было γερόακται. Гезихий, который приводит этот термин в своем словаре, поясняет его как лаконский вариант аттического δήμαρχοι. В своем первоначальном виде лесхи могли быть мужскими домами отдельных поселений долины Еврота до их объединения в одно государство.

 

Численный состав союзов

 

Относительно численности гетерии в источниках нет никаких сведений. Краймс18, используя данные Досиада, определяет ее приблизительно в 200 человек — детей и взрослых. Численность людей в фидитии разные источники определяют по-разному. Плутарх в «Биографии Ликурга» (XII) сообщает: «Они (спартиаты) собирались по 15 человек или в немного меньшем или большем количестве». Ему противоречит автор схолия к «Законам» Платона (633а), который утверждает, что в каждой сисситии было по десять человек. Анализ текста схолия показывает, что он очень близко, хотя и с заметными искажениями, повторяет текст Плутарха или какого-то автора, пользовавшегося Плутархом. Поэтому δέκα у схолиаста можно считать опиской вместо πεντεκαίδεκα. Однако Плутарх и сам противоречит себе. В «Биографии Агиса» (VIII) он говорит, пересказывая содержание ретры, которую собирался провести царь-реформатор: «Число спартиатов (предполагалось) пополнить за счет периеков и чужеземцев, которые получили воспитание, достойное свободного человека и, кроме того, были прекрасны телом и в цветущем возрасте. Они должны были составить 15 фидитиев по четыреста и по двести человек и вести образ жизни, который вели предки». Можно допустить, что Агис предполагал резко увеличить старые ликурговы фидитии от 15 до нескольких сот человек в каждом. Однако в общем контексте биографии такая мера выглядела бы ничем не мотивированной. А подчеркнутый Плутархом консервативный утопизм проекта Агиса (δίαιται ἣν εἶχον πρόγονοι διαιτᾶσθαι) прямо противоречит такому толкованию места. Бильшовский19 поэтому полагает, что оно безнадежно испорчено переписчиками, и предлагает следующее восстановление последней фразы: σύνταζιν δὲ τούτων εἰς τριακόσια γενέσθαι φιδίτια κατὰ πεντεκαίδεκα. Две последовательные описки и одна интерполяция, результатом которых, по мнению Бильшовского, является место в его настоящем виде, по существу не выходят за рамки чистой конъектуры и ничего не объясняют. Более предпочтительной нам кажется поэтому точка зрения Шёмана20, отвергнутая Бильшовским. Большие фидитии Агиса, вероятно, делились на более мелкие группы, примерно по 15 человек каждая, иначе говоря, структура фидитиев с самого начала могла быть сложной, может быть имитируя структуру родовых объединений. То, что Плутарх в «Ликурге» обходит молчанием систему, о которой он бегло упоминает в «Биографии Агиса», не должно нас удивлять. Скорее всего, он вообще не знал о ее существовании (ср. Apophth. Lac., 226 D-E) и лишь добросовестно переносил в свои спартанские биографии отрывочные свидетельства источников, не заботясь об их согласовании между собой21.

Однако, принимая точку зрения Шёмана, мы наталкиваемся на другое затруднение. В той же главе «Биографии Агиса» Плутарх говорит, что вся территория долины Еврота между Пелленой, Тайгетом, Малеей и Селласией, согласно проекту реформы, делилась на 4500 клеров для раздачи гражданам22. Но 15 фидитиев одни по 400, другие по 200 человек, ни в какой комбинации не могут насчитывать 4500 граждан. Шёман поэтому полагает, что выражение κατὰ τετρακοσίους καὶ διακοσίους следует перевести «от 400 до 200», т. е. в среднем по 300 человек в фидитии. Однако, такой перевод был бы насилием над текстом. Он не подкрепляется параллелями23. Чтобы выйти из этого тупика, допустим, что слова «по 400 и по 200» определяют численность не двух разных фидитиев, а одного, состоящего из 600 человек. 15 фидитиев по 600 человек составляют 9000. Но именно таково, по Плутарху (Lyc., VIII), было первоначально число спартанских клеров и соответственно граждан. Эту же цифру мы находим и в «Сатурналиях» Макробия (I, XI, 34). Он сообщает, что Клеомен III, при котором число спартанских граждан, способных носить оружие, составляло всего 1500 человек, предоставляя рабам гражданские права, довел общую численность граждан до 9000. Отрывочные замечания Плутарха в «Биографии Клеомена» подтверждают это свидетельство. Так, в главе XI говорится, что Клеомен, пополнив число граждан за счет «наиболее благообразных периеков» (ἀναπληρώσας δὲ τὸ πολίτευμα τοῖς χαριεστάτοις τῶν περιοίκων — почти теми же словами Плутарх излагает выше и содержание ретры Агиса), создал корпус из 4000 гоплитов, которые были вооружены на македонский лад. После захвата Антигоном Аркадии спартанский царь на деньги, полученные от выкупа илотов, вооружил еще 2000 гоплитов, очевидно, также даровав им гражданские права (Cleom., XXIII). Еще далее (гл. XXVIII) сообщается, что в битве при Селласии из 6000 лакедемонян уцелело лишь 200 человек. Полибий (II, 65, 7) определяет общую численность спартанской армии в этом сражении в 20 000 человек. В это число входили полноправные спартиаты, периеки и наемники (Ibid., II, 65,9). Если допустить, что «лакедемоняне» у Плутарха включают и спартиатов, и периеков, то получим, что в армии Клеомена было 14 000 одних наемников — цифра слишком значительная, чтобы быть правдоподобной. Поэтому под «лакедемонянами» следует понимать, скорее всего, спартанских граждан в собственном смысле слова. Трудно представить далее, чтобы 200 человек, уцелевших при Селласии, были единственными спартиатами, оставшимися в живых. Какая-то часть граждан, очевидно, оставалась в городе во время похода Клеомена на север. Они и встретили царя, когда он вернулся обратно в Спарту (Plut. Cleom., XXIX). Таким образом, общая численность спартиатов при Клеомене должна была превышать 6000 человек, так что цифра Макробия 9000 представляется в общем довольно вероятной.

Клеомен осуществил замыслы своего предшественника. Поэтому совпадение числа спартиатов у Макробия с тем числом, которое мы получаем, подсчитав общую численность фидитиев в ретре Агиса у Плутарха, — логически вполне закономерно. Следовательно, Бильшовский и Шёман — неправы, видя в цифре 4500 у Плутарха определение численности не только наделов, но и граждан. Источник, которым пользовался Плутарх, имел в виду только землю и ничего больше. Странное выражение «по 400 и по 200» можно объяснить так. Каждый из 15 фидитиев, учреждаемых Агисом, делился на две группы с различным социально-политическим статусом. Скорей всего это были группы «старших» и «младших» граждан (ср. римские центурии seniores и juniores). В соответствии с этим делением была организована царями-реформаторами и система землепользования. Вся лаконская πολιτικὴ χώρα была разделена на 4500 наделов, очевидно, по тем нормам, которые дает Плутарх в «Биографии Ликурга» (VIII). Однако из этого количества полные наделы получили лишь 3000 «старших» спартиатов. Остальным 6000 досталось лишь по 1/4 надела на душу (ср. аграрный закон Тиберия Гракха). Предложенная гипотеза объясняет сообщение Плутарха без тех натяжек и искажений текста, к которым прибегают Бильшовский и Шёман, и поэтому кажется нам наиболее приемлемой.

Численный состав фидитиев мог неоднократно меняться на протяжении столетий вместе с колебаниями общей численности спартиатов, но число фидитиев в проекте Агиса — 15, кажется довольно древним, так как в этом документе оно тесно связано с ликурговым числом граждан, которое, несомненно, древнее III в. до н. э. (см. ниже, стр. 192).

 

Возрастной состав союзов

 

В обедах гетерий принимали участие не только взрослые мужчины, но и дети. В этом сходятся все наши основные источники (Аристотель24, Эфор, Досиад и Пиргион). Вот что говорит Эфор относительно критского обычая (FGrHist 70 F 149 у Strabo, X, 4, 20): «Еще мальчиками (ἔτι νεωτέρους) (их) вводят в сисситии мужей (συσσίτια... τὰ ἀνδρεῖα). Там они, сидя на земле, проводят время все вместе в одних и тех же поношенных плащах, одинаково зимой и летом, причем прислуживают и себе самим и мужчинам. (Мальчики) из одной сисситии устраивают сражения друг с другом, а также против других сисситий. К каждому андрию приставлен педоном. Тех, что постарше (μείζους) отдают в агелы». По словам Досиада (FGrHist 458 F 2 у Athen., IV, 143 с), мальчики (νεωτέροι) получали за общим столом лишь полпорции мяса, а прочего ничего не касались. Пиргион (FGrHist 467 F 1), отчасти, может быть, следуя Эфору, указывает, что самые младшие мальчики «были приставлены (к сисситиям) в качестве слуг». Вместе с тем, его рассказ содержит некоторые новые детали, которых нет у Эфора и Досиада. Так, мы узнаем, что мальчики во время обеда сидели не на земле, как утверждает Эфор, а за столом вместе со своими отцами (на их седалищах). Здесь мы сталкиваемся с интересным рецидивом гомеровской формы трапезы в дорийской Греции (ср. выше, стр. 72). Вне Крита аналогичная форма зафиксирована еще в аркадской Фигалии (Athen., IV, 149 с). Примирить свидетельства Эфора и Пиргиона можно, допустив, что у них идет речь о двух разных возрастных группах. Прислуживали в сисситиях, очевидно, подростки, уже проходящие курс гражданского воспитания и готовящиеся к поступлению в агелу25, со взрослыми же сидели маленькие дети, может быть, еще не умеющие питаться самостоятельно.

В Спарте дети также могли присутствовать на обедах фидитиев (Plut., Lyc., XII, ср. Xen., Resp. Lac., III, 5). Плутарх говорит, что это делалось главным образом с педагогической целью. Дети, наблюдая за поведением взрослых на публичных обедах, прислушиваясь к их разговорам, набирались знаний, привыкали к основным нормам общежития. Не исключено, что как и на Крите, они получали какую-то толику от порции полноправных членов фидития. Так или иначе, кухня у агел и фидитиев была в значительной мере общей, так как «сисситии мужей», по словам того же Плутарха (Lyc., XVII), были объектами воровских набегов молодежи наряду с садами и огородами.

В современной научной литературе прочно установилась точка зрения, согласно которой молодые спартиаты зачислялись в фидитии в возрасте 20 лет, одновременно с началом военной службы26. Это представление, в общем, очевидно, близкое к истине, основывается на беглом замечании Плутарха (Lyc., XVII) о возрастной группе так называемых «иренов»: «Иренами называют тех, кто уже второй год, как вышли из класса мальчиков, меллиренами же самых старших мальчиков. И вот такой ирен, сам будучи в возрасте 20 лет (εἴρενας δὲ καλοῦσι τοὺς ἔτος ἤδη δεύτερον ἐκ παίδων γεγονότας, μελλείρενας δὲ τῶν παίδων τοὺς πρεσβυτάτους οὗτος οὗν ὁ εἴρην εἴκοσιν ἔτη γεγονώς), распоряжается подчиненными (ему мальчиками) в стычках и, как домашними слугами, в приготовлении обеда». Из слов Плутарха невозможно, однако, понять, были ли ирены уже взрослыми мужчинами, вышедшими из агел и посещающими фидитии, или же все еще числились среди юношей-эфебов. В так называемых Λέζεις Ἡροδότου (к IX, 85), кроме меллиренов и иренов, названных Плутархом, перечислены еще пять возрастных групп: ῥωβίδας, προμικιζόμενος, μικιζόμενος, πρόπαις, παῖς. Эти названия27, а также следующие за ними слова лексикографа: ἐφηβεύει δὲ παρ᾽ αὐτοῖς ὁ παῖς ἀπὸ ἐτῶν μέχρι καὶ κ´, дают основание Нильссону и некоторым другим ученым28 выстроить следующую реконструкцию спартанской системы возрастных классов. С 7 до 13 лет мальчик проходит предварительную подготовку в агелах. В 14 лет29, с наступлением физической зрелости он становится иреном (лаконский термин, равнозначный общегреческому «эфеб») и остается в этом классе вплоть до 20 лет.

Против этого воззрения справедливо, как нам кажется, полемизирует Краймс30. В своих возражениях Нильссону и другим она опирается на материал посвятительных надписей из храма Артемиды Орфии в Спарте31. В этих надписях мы встречаем в ряде случаев те же термины, что и в Λέξεις Ἡροδότου: μικιχιζόμενοι и μελλειρονεία. Наряду с этим, вместо употребляемых схолиастом терминов πρόπαις и παῖς надписи дают πρατοπάμπαιδες и ἁτροπάμπαιδες. Термины ῥοβίδας и προμικιζόμενος не встречаются ни разу. Надписи этого рода чаще всего представляют собой посвящения божеству от победителей в различных разновидностях так называемых παιδικοὶ ἀγώνες32. Краймс замечает в этой связи, что было бы странно, если бы все дошедшие до нас надписи в святилище Орфии были оставлены мальчиками в возрасте до 14 лет, как этого требует схема Нильссона, тогда как от эфебов, которые, несомненно, должны были активно участвовать в состязаниях этого рода, не осталось ничего. Более того, авторы посвящений нередко называют себя συνέφεβος, из чего можно заключить, что все они принадлежали к классу эфебов, а не к «мальчикам» в собственном значении этого слова. Кроме того, Плутарх, которого Нильссон тщетно пытается примирить со схолиастом, имеет в виду, что иренами в Спарте становились юноши в возрасте 20 лет, никак не раньше33. Это подтверждает глосса в словаре Фотия: κατὰ πρωτείρας· πρωτεῖραι οί περί εἴκοσιν ἔτη παρὰ Λάκωσι34. В свою очередь Краймс, пытаясь устранить противоречие между Λέξεις Ἡροδότου, с одной стороны, и показаниями Плутарха и надписей, с другой, делает, на наш взгляд, вполне резонное предположение, что обозначения возрастных групп в Λέξεις так же, как аналогичные названия в надписях, относятся к внутренним градациям класса эфебов. Последний, таким образом, должен был охватывать всю молодежь в возрасте от 14 до 20 лет, тогда как юноши, перевалившие за этот возраст, принадлежали уже к другому классу и назывались «иренами»35.

Эта в целом весьма убедительная гипотеза нуждается тем не менее в некоторых поправках. Для того, чтобы согласовать данные надписей со схемой схолиаста, Краймс вслед за Вудвардом36 принимает, что πρατοπάμπαις в надписях имеет то же самое значение, что πρόπαις у схолиаста, а ἁτροπάμπαις тождественно παῖς. Однако, как указывает Марру37, значение самого термина πάμπαις («мальчик или юноша в полном смысле этого слова») не вяжется с таким толкованием. По мнению Марру, προπαῖδες не входили еще в состав класса παῖδες, а принадлежали к предыдущему классу μικκιζόμενοι, образуя в его составе вторую годовую группу так же, как ἁτροπάμπαιδες были второй ступенью класса παῖδες. С этим предположением можно согласиться, однако, взятая в целом схема спартанской возрастной организации, которую конструирует Марру, вызывает, на наш взгляд, серьезные возражения. Так, группу меллиренов он без достаточных к тому оснований растягивает на два года, хотя по аналогии с προπαῖδες можно предположить, что она не имела самостоятельного значения и входила в состав класса παῖδες в качестве последней ступени38. Вместе с тем класс иренов занимает в схеме Марру целых пять лет, начиная с 16 лет и кончая 20 годами, что, как было показано выше, противоречит показаниям источников.

Недостатки, свойственные схемам Марру и Краймс, вынуждают искать иной путь реконструкции спартанской системы возрастных классов. Наиболее приемлемым нам кажется следующее решение вопроса. Возрастное деление современных отсталых народов характеризует обычно определенная числовая система, в которой каждый возрастной класс имеет ту же самую продолжительность, что и все другие39. Не исключено, что аналогичная система, существовала и в Спарте. За ее основу можно принять возрастной класс продолжительностью в три года. К этой мысли нас склоняет термин τριτίρην в одной мессенской надписи того же времени, что и надписи из храма Орфии (IG, V/1, 1346). Мессенцы могли заимствовать свою организацию гражданского воспитания только в Спарте. Весьма вероятно поэтому, что и там класс иренов состоял из трех годовых ступеней (от 20 до 22 лет). Если допустить теперь, что и другие классы, подобно иренам делились каждый на три подгруппы, то получаем три возрастных класса: μικιζόμενοι, παῖδες и εἴρενες — продолжительностью по три года каждый. Внутри каждого из этих классов первые две ступени сохраняют общее название класса (πρατοπάμπαιδες и ἁτροπάμπαιδες, πρωτεῖραι), тогда как третья, последняя ступень получает название следующего класса с приставкой προ- или μελλ- (πρόπαιδες — последняя ступень класса μικιζόμενοι; μελλείρενες — последняя ступень класса παῖδες). Если первую ступень класса иренов составляли молодые люди в возрасте 20 лет (по свидетельству Плутарха и Фотия), то первая ступень класса μικιζόμενοι должна была состоять из мальчиков 14 лет. Но именно так (от 14 до 20 лет) определяют продолжительность эфебии в Спарте Λέξεις, хотя отсчет они начинают не с μικιζόμενοι, а с ῥωβίδες. На самом деле, две первые группы из названных схолиастом: ῥωβίδες и προμικιζόμενοι, которые Краймс относит также к эфебам, таковыми, по всей вероятности, не были. Названия этих групп, как было уже отмечено, ни разу не встречаются в посвятительных надписях победителей в παιδικός ἀγών40. Характерное выражение одной из надписей (IG, V/1, 296): ἀπὸ μικιχιζομένων μέχρι μελλειρονείας можно поэтому понять как общее определение срока эфебии, тогда как в группах ῥωβίδες и προμικιζόμενοι, состоявших из мальчиков 12-13 лет, следует видеть приготовительные ступени перед началом эфебии (здесь уместно вспомнить слова Плутарха, Lyc., XVI-XVII, о том, что с 12 лет воспитание спартанских мальчиков становится особенно суровым, хотя в этом возрасте им разрешается заводить любовников).

Итак, гражданское совершеннолетие (ἥβη) в Спарте начиналось с 20 лет. Достигнув этого возраста, молодой спартиат переходил из класса юношей (παῖδες) в класс военнообязанных41 взрослых мужчин — иренов и, очевидно, сразу же после этого зачислялся в один из мужских союзов — фидитиев. Вместе с тем организационно ирены были еще тесно связаны с возрастными классами эфебов, агелами которых они предводительствовали и с которыми вместе они образовывали единый девятилетний цикл. Можно предположить поэтому, что некогда черта совершеннолетия, отделяющая иренов от эфебов, вообще отсутствовала и все девять ступеней от первых μικιζόμενοι до τριτίρενες включительно составляли одно поколение юношей, может быть, наряду с другими старшими и младшими поколениями. В этом случае переход иренов в разряд совершеннолетних следует считать результатом реформы спартанской системы возрастных классов, которая может быть датирована лишь сравнительно поздним периодом истории Спарты (см. ниже, стр. 218 сл.).

По свидетельству Ксенофонта (Resp. Lac., V, 7; ср. Plut. Lyc., XII)42, спартиат, посещающий фидитий, считался военнообязанным (ἔμφρουρος). Продолжительность военной службы в Спарте равнялась, по словам того же автора (Hell., VI, 4, 7), сорока годам, считая от наступления совершеннолетия (τετταράκοντα ἀφ᾽ ἥβης). Таким образом, верхней возрастной границей для пребывания спартиата в составе фидития можно считать 60 лет43. Достигшие этого возраста продолжали, по всей вероятности, собираться в лесхах (см. выше, стр. 113). Так как фидитии объединяли в своем составе людей разного возраста в промежутке от 20 до 60 лет, то внутри каждого из них могли существовать различные градации или возрастные ступени, в зависимости от которых распределялись права и обязанности между членами союза. Об этом говорят некоторые данные, на которые нам приходилось ссылаться выше. Таково сообщение Плутарха о гражданской неправоспособности спартиата до 30 лет (Lyc., XXV). К этому можно присоединить указание того же автора (ibid., XV) на любопытный обычай, согласно которому в первые годы брачной жизни молодой спартиат не имел права навещать свою жену иначе, чем ночью, когда его никто не видел, и даже в этом случае он не мог оставаться у нее дольше положенного времени, каждый раз возвращаясь туда, где он ночевал вместе со своими сверстниками (ср. Xen., Resp. Lac., I, 5). Отсюда следует, что самые молодые члены фидитиев проводили в них не только день, но и значительную часть ночи. Возрастные градации, однако, не имели самостоятельного значения в рамках системы гражданских союзов в Спарте. Как указывает Ксенофонт (Resp. Lac., V, 5-6), смешение возрастов в фидитиях было одним из основополагающих принципов всей ликурговой конституции: «Ведь в других государствах обычно сверстники проводят время друг с другом, из-за чего у них мало бывает поводов для проявления стыда. Ликург же в Спарте смешал (возрасты), чтобы постоянно воспитывать юношей на опыте стариков. Ведь, когда приходят в фидитии, говорят о том, кто что хорошего совершил в государстве. Потому-то там очень редко можно встретить высокомерие, бесчинство, вообще позорные дела и речи». Интересную параллель к этой мысли Ксенофонта находим в «Законах» Платона (636 В): «Хотя во многих других отношениях гимнасии эти и сисситии теперь приносят государствам пользу, они вместе с тем чреваты опасностью смуты. На это указывает пример милетской, беотийской и фурийской молодежи (δηλοῦσι δὲ Μιλησίων καὶ Βοιωτῶν καὶ Θουρίων παῖδες). Как можно догадаться, Платон объединяет здесь под одним общим названием «гимнасии и сисситии» — два различных по своему характеру института, противопоставляя их друг другу, как две стороны одного и того же учреждения. Как и Ксенофонт, он считает безусловно вредными для государства объединения молодых людей, сверстников, типичные для многих греческих полисов. Напротив, союзы дорийского типа, входившие в состав единой государственной системы, в которой молодежь находилась под неусыпным контролем стариков, вызывают восхищение у обоих писателей.

Возрастная организация граждан Крита заметно отличается от спартанской. Воспитание в агелах начиналось здесь не с 7 лет, как в Спарте (Plut., Lyc. XVI), а в гораздо более позднем возрасте (по Гезихию, с 17 лет, см. s. v. ἀπάγελος). С другой стороны, совершеннолетие (ἥβη), начиналось, по крайней мере, в Гортине гораздо раньше, чем в Спарте. Практически, оно, очевидно, совпадало с наступлением физической зрелости и могло быть зафиксировано еще до поступления юноши в агелу44. Отсюда следует, что само понятие, вкладываемое в термин ἥβη, ἡβιών (критское ἐβίον), на Крите существенно отличалось от спартанского. По данным кодекса ἐβίον имел право вступать в брак (правда, может быть, только в тех случаях, когда невестой была наследница), он мог также выступать на суде в качестве свидетеля и даже усыновлять (ГЗ, VII, 35 слл.; IX, 45 слл.; XI, 18 слл.). Однако, всей полноты гражданских прав физическое совершеннолетие еще не давало. По всей вероятности, вплоть до выхода из агелы ἐβίον не был военнообязанным и не считался соответственно полноправным членом гетерии. На это указывает характерное выражение в одном из разделов ГЗ (VII, 35 сл.): αἰ δὲ κ᾽ ἀπόδρομος ἰὸν ὀ ἐπιβάλλον ὀπυίεν ἐβίον ἐβίονσαν. Ἀπόδρομοι на Крите называли эфебов, так как они еще не допускались к публичным состязаниям в беге (Aristoph. Byz. у Eustath. 1592, 58). Соответственно δρομεύς в том же разделе кодекса (VII, 40 слл.) может быть только полноправным гражданином Гортины. В отличие от ἀπόδρομος он не только может, но и обязан жениться на дочери-наследнице (ср. Эфор FGrHist 70 F 149 у Strabo X, 4, 20 об обязательности брака после выхода из агелы). Дромеи несколько раз упоминаются в ГЗ в качестве свидетелей на суде (I, 41 сл.; III, 22 сл.; V, 53; ἀπόδρομοι хотя и имели права этого рода, но, очевидно, не во всех случаях). Как вполне взрослый человек дромей, у которого умерла мать, может распоряжаться ее имуществом наравне с отцом (Ibid.,VI, 36). То, что дромос и гетерии были на Крите понятиями однопорядковыми, если не вполне идентичными, видно по манере выражения одной поздней надписи (1С, I, XIX, 3, 39 слл. — Малла, конец II в. до н. э.): ἄγεν δὲ καὶ εὐάμερον τὸς κόσμος τὸς [ἀεὶ κοσ]μίοντας κατ᾽ ἐνιαυτὸν ἐν τᾶι ἔκται τῶ Βακ[ινθίω ] μηνὸς καὶ δρόμον καὶ τ(ὰ)ς ἐταιρήας συ[νάγεν]45. Относительно возраста, в котором заканчивался срок пребывания в агеле и ἀπόδρομος становился дромеем, в источниках нет прямых указаний. Предположение Уиллетса46, что этим возрастом, как и в Спарте, было 20 лет, вероятно, близко к истине. Возрастной состав гетерий, как и фидитиев, был, по всей вероятности, неоднороден. Об этом говорит тот, отмеченный уже выше факт, что в сисситиях на Крите участвовали, по крайней мере, две возрастные группы мальчиков, которые, как указывает Пиргион, были сыновьями взрослых членов гетерии. Не исключено, что возрастные градации внутри гетерий, как и в Спарте, имели определенное политическое значение (см. Hesych. s. v. δεκάδρομοι: «те, кто уже десять (лет) считаются мужами у критян»)47.

 

Формирование союзов

 

О формировании критских агел рассказывает Эфор (FGrHist 70 F 149 у Strabo, X, 2, 20; ср. Aristot. fr. 611, 15 Rose3): «Агелы собирают наиболее влиятельные и знатные из мальчиков (ἐπιφανέστατοι), из скольких сколько каждый может собрать. Во главе каждой агелы обычно стоит отец собравшего ее мальчика. Он властен водить их на охоту, устраивать состязания в беге и наказывать непослушных. Питаются же они на общественный счет». Агелы — институт, несомненно, родственный гетериям. Оба термина упоминаются в одном контексте в древнейшей (VII в. до н. э.) надписи из Дрероса48. На связь агел с гетериями указывает также и последняя фраза в цитированном отрывке Эфора: τρέφονται δὲ δημοσίᾳ. По всей вероятности, здесь имеются в виду средства, поступавшие от государства и от частных лиц для устройства сисситий в гетериях. Какая-то часть этих средств могла использоваться для питания агеластов. Эфор, однако, ничего не говорит о том, каким именно образом происходил переход молодых граждан из агелы в гетерию, вследствие чего в вопросе о взаимоотношениях этих двух типов мужских союзов на Крите остается еще много неясного.

В литературе довольно часто высказывается предположение, что каждая агела со временем автоматически превращалась в самостоятельную гетерию49. Эта мысль, которая представляется ее сторонникам чем-то само собой разумеющимся и чаще всего никак не аргументируется, в действительности чревата серьезными затруднениями и должна быть сразу же отвергнута. В самом деле, как объяснить то странное обстоятельство, что один и тот же союз, до определенного момента называвшийся агелой, затем вдруг превращается в гетерию? Кроме того, как было уже замечено, гетерия представляла собой широкое объединение, включающее людей самых разных возрастов, в то время как разница в возрасте между членами агелы едва ли могла превышать два-три года. Более вероятным нам кажется поэтому другое предположение: агела, как только все ее члены достигли определенного возраста, вливались в состав уже существующей гетерии, к которой принадлежали отцы и старшие братья агеластов. Таким образом, каждая гетерия имела при себе одну или несколько агел, связанных с ней родственными узами. Это представление лежит в основе гипотезы, изложенной в работе Краймс. Однако развивая эту мысль, английская исследовательница идет, как нам кажется, гораздо дальше, чем позволяют имеющиеся источники. По мнению Краймс, далеко не все юноши, входившие в состав той или иной агелы, попадали в нее, а затем и в соответствующую гетерию по праву рождения. Большинство среди них составляли выходцы из «низшего класса», попавшие в агелу только благодаря тому, что на них пал выбор аристократа — предводителя агелы. В составе гетерии эти, как полагает Краймс, граждане второго или третьего сорта играли роль «приверженцев» влиятельной аристократической семьи, которая образовывала ядро союза — его так называемый «андрий»50. Вся эта организация несет на себе, по словам Краймс, «явную печать древности». Ее целью было «обеспечить устойчивое влияние этой отдельной семьи на протяжении поколений в особенности имея в виду воинственные распри между знатными семьями, которые были характерной чертой жизни Крита» (Краймс ссылается здесь на Arist., Pol., II, 1272b 11 сл.)51.

Свидетельство Эфора, на котором Краймс строит свою аргументацию, позволяет говорить об определенной преемственности, связывающей критские агелы IV в. до н. э. с аристократическими дружинами гомеровского периода. Можно предположить далее, что, по крайней мере, некоторые из членов агелы находились в личной зависимости от предводителя или его отца наподобие ближних гетеров в гомеровских поэмах52. Однако нет никакой необходимости возводить отношения этого рода в абсолют, распространяя их на всю организацию критских мужских союзов, как это делает Краймс. Несмотря на ряд любопытных наблюдений, основные положения, выдвинутые ею в этом разделе, остаются недоказанными. В частности, вряд ли можно с уверенностью утверждать, что основная масса членов гетерии состояла из случайных людей, попавших в союз лишь благодаря покровительству того или иного представителя знати. Не находит подтверждений в источниках и тезис Краймс о принципиальном различии в значении терминов «гетерия» и «андрий». Как было показано выше, в критских надписях первый из этих терминов используется обычно в значении союза граждан, единицы полисного деления, тогда как второй обозначает помещение для собраний и обедов союза. В литературных источниках (например, у Досиада) сколько-нибудь четкое разграничение между понятиями андрия и гетерии вообще не проводится. Таким образом смысловое различие этих двух терминов, если оно существует, не содержит в себе никакого социального оттенка. С другой стороны, следовало бы ожидать, что отношения зависимости и подчинения, если бы они действительно были определяющей чертой критских гетерий, отразятся в первую очередь на организации их коллективных трапез. Однако в описании критских сисситий у Досиада, Пиргиона и прочих авторов трудно уловить какие-либо намеки на этот счет (см. ниже, стр. 155).

Акт приема в гетерии новых членов обычно связывают с торжественной общегосударственной присягой эфебов, дошедшей до нас в ряде критских надписей эллинистического периода53. Наиболее известным примером, является уже упоминавшаяся выше «Дреросская присяга» (IС, I, IX, 1)54. Однако, коллективная клятва новых граждан на верность государству и его законам, вероятно, не исчерпывала всех формальностей, при поступлении в гетерию. Известно, что в Афинах для занесения нового члена в списки дема или фратрии требовалось, во-первых, заявление отца или опекуна кандидата о том, что последний является его законным наследником и достиг необходимого возраста, и, во-вторых, согласие других членов, выраженное путем тайного голосования55. Косвенное указание на то, что аналогичный порядок существовал также в Гортине и в других городах Крита, находим в разделе ГЗ, касающемся усыновления (X, 35 слл.): «Усыновлять может (каждый), откуда захочет (ὀπο͂ κά τιλ λε͂ι)56. Об усыновлении (следует) объявить на агоре в присутствии (всех) граждан (καταϝελμένον το͂μ πολιατᾶν) с ораторского возвышения. Усыновляющий должен дать своей гетерии (τᾶι ἐταιρείαι τᾶι ϝᾶι αὐτο͂) жертвенное животное и кувшин вина». Упоминание гетерии в данном контексте можно объяснить только тем, что через акт усыновления усыновленный автоматически становился членом гетерии своего приемного отца, конечно, если другие граждане, входившие в ее состав, не возражали против этого. Едва ли порядок приема в гетерию законных детей сколько-нибудь существенно отличался от этой процедуры. Заметим, что в разделе не делается никаких оговорок относительно возраста усыновляемого. Истолковать это можно двояко: либо законодатель подразумевает, что усыновляемый уже достиг возраста гражданского совершеннолетия и может считаться полноправным членом гетерии, либо формально прием в гетерию происходил в каком-то раннем возрасте, может быть, еще до начала эфебии, как, например, прием в афинские фратрии57, и поэтому в каких-либо указаниях на этот счет не было надобности. Из этих двух предположений более вероятным нам кажется первое, так как в отличие от фратрий гетерии в Гортине V-IV вв. сохраняли большое политическое значение и зачисление в их списки новых членов естественнее всего было бы связать с началом военной службы или, по крайней мере, эфебии, как это было в афинских демах58.

Как полагает Уиллетс59, в законе об усыновлении отразились новые веяния в гортинском праве первой половины V в. до н. э. Если раньше, до опубликования кодекса усыновление производилось только в пределах рода, то теперь усыновитель признавался свободным в своих действиях и мог принять в свою семью кого угодно, как это видно из начальной фразы раздела60.

Характерно, что в законе ничего не говорится об отношениях усыновленного с его прежним родом и семьей61. Объяснить это можно только тем, что лица, подлежащие усыновлению, вообще стояли в Гортине вне родовой организации или, по крайней мере, не имели недвижимой собственности на территории полиса.

Эта догадка находит свое подтверждение в следующем далее тексте закона. В конце того же раздела говорится (XI, 10 сл.), что в случае, если усыновитель откажется от своего приемного сына, он должен уплатить штраф в 10 статеров. Эти деньги принимает и отдает затем отвергнутому секретарь косма чужеземцев (μνάμον ὀ το͂ κσενίο). Компаретти62 делает отсюда вывод, что усыновлению подлежали обычно незаконнорожденные дети, которые в случае отказа от них их родителей лишались всех имущественных прав и переходили в разряд лиц, находящихся под юрисдикцией κσένιος κόσμος, т. е. апетеров. В общей массе усыновленных незаконнорожденные могли, конечно, составлять довольно значительный процент. Однако, начальная фраза раздела («усыновлять может каждый, откуда захочет») говорит, пожалуй, за то, что круг усыновляемых был более широким и не ограничивался только незаконнорожденными, включая всех вообще неграждан (апетеров или чужеземцев).

В связи с вопросом о способе формирования мужских союзов на Крите уместно будет обратить внимание на любопытный обычай умыкания мальчиков, о котором рассказывает опять-таки Эфор (FGrHist 70 F 149 (21) у Strabo, X, 4, 21; ср. VIII, 8, 5): «Своеобразен принятый у них обычай относительно любовных связей. Ведь они добиваются возлюбленных не убеждением, а умыканием [...]63. Влюбленный предупреждает друзей (τοῖς φίλοις)64 за три или более дней, что собирается устроить похищение. И является великим позором скрывать мальчика или не позволять ему идти установленным путем65, так как они (друзья) тем самым признали бы, что мальчик недостоин такого любовника. Если похититель равен мальчику или даже превосходит его знатностью и прочим, то они (друзья), собравшись и устроив преследование, противодействуют, но умеренно, только для того, чтобы выполнить обычай, вообще же с радостью позволяют увести мальчика. Но если (любовник) недостоин, мальчика отбирают. Преследование продолжается до тех пор, пока мальчик не будет приведен в андрий похитителя. Милее всего признается ими тот, кто отличается не красотой, но мужеством и благопристойностью; и влюбленный, обласкав и одарив мальчика, отводит его в любое избранное им место за городом. В сопровождении других участников похищения они проводят в охоте и пирах два месяца (задерживать мальчика на более долгий срок нельзя) и возвращаются в город. Мальчик покидает (похитителя), получив в качестве подарка воинскую одежду, быка и чашу: таковы дары, полагающиеся по закону [...]66, а также многое другое, стоящее очень дорого, так что из-за больших расходов друзьям приходится складываться. Быка (мальчик) приносит в жертву Зевсу и угощает (своих) спутников. Затем он объявляет о своем сожительстве с любовником: было ли оно ему приятно или нет, причем закон, если при похищении к нему было применено какое-либо насилие, разрешает ему здесь же отомстить за себя и удалиться. Считается позором для мальчика, красивого на вид и знатного происхождения, не заиметь любовников, так как (могут подумать), что виной этому дурной нрав. «Стоящие рядом» (παρασταθέντες так называют похищенных) пользуются почетом. В хороводах и на состязаниях в беге они занимают почетное место. Им позволено также в отличие от других носить одежду, подаренную любовником, и не только тогда, но и став взрослыми, они носят особые одеяния, по которым можно узнать каждого «славного». Ибо возлюбленного называют κλεινός, а любовника φιλήτωρ. Таковы (у них) законы о любовных связях»67. Это свидетельство Эфора Краймс привлекает для подтверждения своей теории о феодально-иерархической структуре критского общества. По ее мнению68, молодые люди, которых Эфор называет ἐρασταί, принадлежали на Крите к высшему аристократическому сословию «всадников»69. Их возлюбленные (κλεινοί или παρασταθέντες) занимали, как правило, более низкое общественное положение. Связь любовника с похищенным им мальчиком не прерывалась по истечении двухмесячного срока, о котором говорит Эфор, так как «славный» становился членом гетерии, к которой еще до этого принадлежал его ἐραστής.

В пользу этого предположения говорят как будто бы два обстоятельства. Во-первых, по словам Эфора, сразу же после похищения любовник отводит похищенного в свой андрий. Это действие, несомненно, имело символическое, ритуальное значение. А поскольку андрий, мужской дом, был центром гетерии, можно допустить, что начиная с этого момента мальчик становился членом союза. Во-вторых, сам термин παρασταθέντες («поставленные рядом»), который Эфор приводит в своем рассказе, а также то обстоятельство, что среди подарков, которые получал «славный» от своего похитителя по окончании их сожительства, была воинская одежда, позволяют предположить, что тем самым первый становился боевым соратником последнего и должен был впредь делить с ним все трудности походной жизни70. А так как гетерия, по мнению большинства историков71, подобно спартанскому фидитию, была боевой единицей гражданского ополчения в городах Крита, принятие «славного» в ее состав было бы чем-то вполне закономерным. Рассмотрим эти аргументы.

Введение похищенного мальчика в андрий похитителя, несомненно, указывает на связь обычая умыкания с институтом мужских союзов. Однако, во времена Эфора эта связь могла носить уже чисто внешний характер. Конечно, обычай, описанный Эфором, нельзя рассматривать просто, как уродливую гипертрофию полового извращения. Бете72 в работе, посвященной этому вопросу, уже давно и вполне убедительно раскрыл истинный первоначальный характер дорийской Knabenliebe, трактуя ее как своеобразную форму первобытных инициаций. Действительно, отношения «славного» с его любовником в изображении Эфора очень близко напоминают встречающуюся у многих народов связь между мальчиком-подростком и мужчиной, который совершает над ним обряд инициации73. Как было указано выше, поздним вариантом того же обычая можно считать кавказское аталычество. Обращает на себя внимание замечательное сходство некоторых деталей в рассказе Эфора и в описаниях обряда усыновления на Кавказе: само похищение и борьба двух партий за похищенного мальчика74, одаривание похищенного похитителем (боевая одежда, бык и чаша на Крите; одежда, оружие, конь или раб на Кавказе)75 и т. д. Аталычество, однако, не тождественно инициациям в полном смысле этого слова. Это лишь их поздняя, пережиточная форма. Характерно, что нигде в источниках аталычество не ассоциируется с мужскими союзами или мужскими домами, хотя пережитки и тех и других известны на Кавказе76. Как позднюю, пережиточную форму инициаций можно рассматривать и умыкание мальчиков на Крите, но хотя здесь некоторые следы первоначальной связи обычая с кругом мужских союзов еще продолжали сохраняться, сама эта связь уже не была больше реальностью.

Таким же реликтом, не имеющим уже сколько-нибудь реального значения, был, по всей вероятности, и обычай дарить воинское убранство возлюбленному, называя его при этом «товарищем по оружию» (παρασταθείς). Употребляемый Эфором термин παῖς указывает, что в момент похищения «славный» был еще свободен от воинской повинности и, может быть, даже не состоял в агеле77.

Итак, вопреки догадкам Краймс, скорее всего, и их двухмесячное сожительство, и последующие отношения не выходили за рамки частного союза двух лиц78.

Порядок приема в спартанский фидитий довольно подробно описывает Плутарх (Lyc., XII; ср. Schol. in Plat. Leg., 633A): «Каждый из сотрапезников, взяв в руки хлебный мякиш, в то время как слуга проносил на голове сосуд, молча бросал его туда, как камешек на выборах, — тот, кто был за принятие, просто так, а тот, кто против, сильно сдавив рукой. Мякиш, сдавленный таким образом, равноценен просверленному камешку. И если один такой находят, не принимают пришедшего, желая, чтобы все были приятны друг другу. О человеке, таким образом забаллотированном, говорят, что он каддихирован, ибо сосуд, в который бросают мякиш, называется каддих. Достоверность этого свидетельства Плутарха до недавнего времени никем не ставилась под сомнение. Впервые подозрение на этот счет было высказано Краймс. По ее мнению, Плутарх (или источник, которым он пользовался) смешивает сисситии с какими-то коллегиями магистратов, обедавшими за общим столом и пополнявшимися путем кооптации79. Единственным основанием для такого скептицизма служит то обстоятельство, что сообщение Плутарха резко противоречит той схеме пополнения фидитиев, которую выдвигает сама Краймс. Эта схема в деталях повторяет схему формирования критских гетерий. В обоих случаях в основе всей системы лежит принцип произвольной вербовки молодым аристократом группы приверженцев, напоминающей по типу феодальную дружину. В обоих случаях Краймс делит сам процесс вербовки на два этапа. Сначала мальчик знатного рода, проходящий курс гражданского воспитания, набирает агелу из сверстников более низкого происхождения — так называемых «казенов» или «мофаков»80 подобно тому, как это делалось на Крите во времена Эфора. В дальнейшем, став взрослым (иреном) и предводителем агелы (боагом), он обзаводится еще несколькими синэфебами, которые по сравнению с рядовыми членами агелы занимают несколько более высокое общественное положение. Краймс приравнивает их к критским παρασταθέντες81. Как и на Крите, вся эта группа вливалась затем, как полагает Краймс, в состав того фидития (гетерии), к андрию которого по происхождению принадлежал ее предводитель.

Как было уже замечено во вступлении, в выводах, к которым приходит Краймс, есть некоторая доля истины. Весьма вероятно, что организация системы воспитания, зафиксированная в спартанских надписях римского времени, по крайней мере в отдельных своих элементах, восходит к гораздо более раннему периоду и, таким образом, может быть сопоставлена с обрисованной Эфором организацией критских агел. Тем не менее, взятая в целом схема Краймс вызывает серьезные возражения. В нашем распоряжении нет ни одного факта, который бы прямо указывал на то, что отношения зависимости, существовавшие в агелах, переносились затем в фидитии и накладывали какой-то отпечаток на их внутреннюю организацию82 и, следовательно, рассуждения Краймс о иерархической «феодальной» структуре спартанских мужских союзов не имеют под собой почвы. Основной недостаток схемы Краймс коренится, во-первых, в произвольной дискредитации свидетельства Плутарха о пополнении фидитиев и, во-вторых, в неправильной оценке социального статуса мофаков.

Как уже говорилось выше, Краймс отождествляет мофаков с казенами, известными по надписям римского времени. Этих последних она характеризует, как «класс, который сам по себе не имел доступа в агелы и был обязан своим включением в их состав только факту избрания отдельных его представителей казенами»83. После выхода из агелы казен, как полагает Краймс, получал гражданские права, впрочем ограниченные: для избрания на ту или иную должность он должен быть предварительно усыновлен кем-либо из членов «привилегированных семейств»84. Однако, представление о мофаках как о гражданах, хотя бы и низшего сорта, не вяжется с показаниями источников. Так, Филарх (FGrHist 81 F 43 у Athen., VI, 271 e-f), свидетельство которого можно считать древнейшим, называет мофаков σύντροφοι τῶν Λακεδαιμονίων и говорит, что они были свободны и получали такое же воспитание, как и дети лакедемонян, хотя сами лакедемонянами, т. е. спартиатами не считались (ἐλεύθεροι μέν, οὐ μὴν Λακεδαιμόνιοί γε). Гражданские права мофак мог получить только в исключительном случае. Филарх ссылается в качестве примера на Лисандра, который был мофаком по происхождению, но получил гражданство за свое мужество. Краймс отбрасывает в сторону это достаточно категоричное утверждение, видя в нем результат «вполне простительной путаницы»85.

Насколько позволяет судить весьма скудный материал наших источников, критерий гражданских прав в Спарте складывался из трех элементов: гражданского воспитания, владения землей на территории государства, и, наконец, законного происхождения86. Между тем, мофаки обладали, очевидно, только одним из требуемых качеств, пройдя курс воспитания в агелах, и, следовательно, не могли считаться гражданами87. Вообще кажется довольно вероятным, что круг лиц, охваченных в Спарте системой ἀγωγή, был намного шире круга лиц, пользующихся гражданскими правами в подлинном значении этих слов. В этом смысле можно, пожалуй, понять приводившееся выше сообщение Плутарха о том, что к моменту реформы Агиса в государстве было достаточно периеков и «чужеземцев», уже получивших «воспитание достойное свободного человека» (τροφῆς μετεσχηκότες ἐλευθερίου), для того, чтобы, пополнив ими сильно поредевшие ряды спартиатов, довести их общую численность до 9000 человек. Однако, стать полноправными гражданами и попасть в фидитии все эти люди могли только в результате коренного преобразования государственного строя. Для более раннего периода подтверждением нашей догадки может служить известное место в «Греческой истории» Ксенофонта (V, 3, 9), где говорится о том, что царя Агесиполида в его походе на Олинф в 382 г. сопровождали, кроме спартиатов и периеков, также и «чужеземцы из числа так называемых τρόφιμοι и незаконнорожденные дети спартиатов (νόθοι τῶν Σπαρτιατῶν), все приятной внешности и не чуждые благ государственности» (μάλα εὐειδεῖς τε καὶ τῶν ἐν τῇ πόλει καλῶν οὐκ ἄπειροι). Не подлежит сомнению, что обе эти группы, как и периеки, не были гражданами Спарты88. В то же время употребленный здесь термин τρόφιμοι трудно понять иначе, чем в том смысле, что обозначаемые таким образом чужеземцы получали воспитание в спартанских агелах89. По всей вероятности, то же самое значение имеет и заключительное выражение, относящееся, очевидно, к обеим категориям, охарактеризованных Ксенофонтом, как «не чуждые благ государственности» (нет надобности доказывать, что спартанское воспитание было для историка одним из величайших государственных благ). Сопоставление свидетельств Плутарха и Ксенофонта с приведенным выше свидетельством Филарха позволяет заключить, что термин «мофак» был в Спарте общим обозначением для целого ряда категорий σύντροφοι, проходивших курс ἀγωγή вместе с детьми граждан, хотя сами они гражданских прав не имели90. Очевидно, можно говорить лишь о частичном сходстве этой прослойки с казенами римского времени91.

В целом представление Краймс о дорийских мужских союзах как об организациях с иерархической внутренней структурой, основанных на отношениях, напоминающих средневековый вассалитет, следует признать совершенно беспочвенным. Право вступления в союз передавалось по наследству от отца к сыну, очевидно вместе с земельным участком и другим имуществом92. Практически любой из членов союза (не только представители привилегированного меньшинства) мог ввести своих детей в его состав. В этом отношении нет принципиальной разницы между фидитиями и гетериями, с одной стороны, и демами, фратриями и т. п. единицами полисного деления, с другой. Сам акт приема в союз как в Спарте, так и на Крите был обставлен различными церемониями и в общем носил характер индивидуального домогательства. На это указывают приводившаяся выше статья ГЗ об усыновлении и сообщение Плутарха о кооптации новых членов в фидитиях. Подобное же сочетание принципа наследственности с докимасией и вступительным взносом мы находим, например, в статуте афинской фратрии Демотионидов (DHR, II, 1, XXIX). Очевидно, каждая гетерия (или фидитий) из поколения в поколение включала в свой состав представителей одного и того же замкнутого круга семей из числа полноправных граждан без какого-либо деления на постоянных и временных членов. Отсюда следует, что дорийские мужские союзы, подобно афинским фратриям или демам служили средством политической консолидации господствующего сословия с той, однако, разницей, что само это сословие в Спарте и городах Крита составляло лишь ничтожное меньшинство среди общей массы свободного населения.

Вместе с тем система гражданского воспитания в Спарте и, вероятно, также на Крите охватывала некоторую часть неграждан. Главной целью совместного воспитания детей граждан и неграждан была подготовка равноценного человеческого материала для пополнения армии, слабеющей вследствие неуклонного уменьшения численности воинов-граждан (особенно в Спарте). Внутри агел между представителями различных сословий складывались отношения зависимости, несколько напоминающие римскую клиентелу93. Таким путем правящая верхушка дорийских государств, очевидно, рассчитывала создать среди массы неграждан привилегированную прослойку, воспитанную в духе лояльности и беспрекословного повиновения. Отношения этого рода, несомненно, накладывали определенный отпечаток на политическую жизнь как Спарты, так и городов Крита, способствуя росту влияния отдельных аристократических семей, хотя в целом государство, по-видимому, удерживало контроль над системой воспитания в своих руках.

 

Организация сисситий

 

Древние отмечают существенные различия в организации обедов мужских союзов — сисситий на Крите и в Спарте94. Намек на это мы находим уже у Платона (Leg., 842 В): «Что же до того, каким образом их (сисситии) устроить — или так, как здесь (на Крите), или как в Лакедемоне, или, кроме того есть еще третий вид, лучше обоих первых, то мне кажется изобрести его будет нетрудно, но большой пользы это изобретение не принесет. Ведь и теперешнее устройство (вполне) пригодно». Смысл этого намека раскрывает Аристотель (Polit., II, 1272а 12 слл.): «Что касается сисситий, то у критян они организованы лучше, чем у лаконян. Ибо в Лакедемоне каждый поголовно делает определенный взнос, а если не сделает, законом лишается гражданских прав, как и выше говорилось95. На Крите же — большая степень общности, ибо из всего урожая и приплода скота на государственных землях, а также из податей, которые платят периеки, отделяется одна часть для богов и общественных надобностей, а другая для сисситий, так что на общественный счет кормятся все: женщины, дети и мужчины». В переводе этого места мы следуем чтению, принятому почти во всех последних изданиях «Политики»: ἀπὸ πάντων γὰρ τῶν γινομένων καρπῶν τε καὶ βοσκημάτων ἐκ τῶν δημοσίων καὶ φόρων οὓς φέρουσιν οἱ περίοικοι...96 Этот вариант текста вполне согласуется с общим смыслом отрывка и, в частности, с заключительными словами: ὥστ᾽ ἐκ κοινοῦ τρέφεσθαι πάντας. Подобное же деление доходов ager publicus на две части: для расходов на богослужение и для снабжения сисситий, мы находим и в другом месте «Политики» (VII, 1330а 12 сл.), хотя здесь речь об устройстве идеального полиса. Это совпадение, может быть, не случайно.

Не располагая достаточно надежными сведениями о положении дел на Крите, Аристотель легко мог перенести на местные обычаи свою собственную утопическую концепцию, согласно которой государство должно взять на себя всю тяжесть расходов в организации общественного питания граждан97.

Тем не менее, некоторые исследователи, в том числе Бузольт и Кирстен98, предпочитают вставлять перед словами ἐκ τῶν δημοσίων в тексте Аристотеля союз καὶ99, что совершенно меняет весь смысл отрывка. При таком понимании средства, поступающие в сисситии, складываются уже не из двух, а из трех компонентов: доходов отдельных граждан (ἀπὸ πάντων... καρπῶν καὶ βοσκημάτων), отчислений из государственной казны (ἐκ τῶν δημοσίων) и податей периеков. Те же три основных компонента называет критский историк Досиад, описывая устройство сисситий в Литте (FGrHist 458 F 2(1) у Athen., IV, 143 а-b): «Из полученного урожая каждый вносит десятую часть в гетерию и в доходы государства, каковые (средства) распределяются правителями между домами каждых. Кроме того, из рабов каждый вносит один эгинский статер с головы» (ἕκαστος τῶν γινομένων καρπῶν ἀναφέρει τὴν δεκάτην εἰς τὴν ἑταιρίαν καὶ τὰς τῆς πόλεως προσόδους ἃς διανέμουσιν οἱ προεστηκότες τῆς πόλεως εἰς τοὺς ἑκάστων οἴκους. τῶν δὲ δούλων ἕκαστος Αἰγιναῖον φέρει στατῆρα κατὰ κεφαλήν)100.

Текст самого Досиада, по всей вероятности, испорчен и представляет поэтому известную трудность для понимания. Эта трудность снимается, если, как предлагает Гаазе101, выбросить ἃς перед διανέμουσιν. Однако многие исследователи принимают текст таким, как он есть. Выражение ἑκάστων οἴκοι в этом случае можно понять только, как «дома отдельных граждан». Чтобы доказать, что это не συσσιτικοὶ οἴκοι102, ссылаются обычно на последующие строки Досиада, из которых как будто вытекает, что андрий в каждом городе был только один. Несостоятельность этой точки зрения мы уже показали выше. Основываясь на толкуемом таким образом Досиаде, Бузольт и Кирстен103 приходят к выводу, что в Литте и других городах Крита существовала крайне нелепая и громоздкая система снабжения сисситий: государственные доходы распределялись сначала между отдельными семьями граждан, а затем каждый вносил полученную им долю, присовокупив десятую часть собственных доходов, в свою гетерию. Еще более нелепой и громоздкой выглядит эта система в изображении Гвардуччи104. Она находит у Досиада не одну десятину, а целых две: одна вносится в кассу гетерии, другая в общегосударственную казну (εἰς... τὰς τῆς πόλεως προσόδους). Именно к этим двум выплатам, а не к «доходам города», как думают обычно, по ее мнению, относится словечко ἃς. С точки зрения грамматики такое переосмысление места едва ли приемлемо, тем более что Гвардуччи не считает его испорченным. Выражение προσόδοι τῆς πόλεως в том значении, которое она ему придает, у других авторов не встречается. Наконец, вся фраза в данном контексте теряет всякий смысл. Каждая семья отдает государству 20% своего ежегодного дохода. Государство, в свою очередь, распределяет эти взносы «по домам». Неясно, однако, какое отношение имеет эта «операция» к сисситиям, о которых говорит Досиад. По мнению Гвардуччи, это был замаскированный налог, заимствованный, скорее всего, в птолемеевском Египте105. Но в чем мог заключаться его смысл, если деньги все равно уходили из казны? И для чего была нужна сдвоенная система налогообложения: по гетериям и в масштабе всего государства? Не отвечая на эти вопросы, Гвардуччи в подтверждение своей гипотезы ссылается на одну надпись II-III вв. н. э. из Литта (IС, I, XVIII, 11). Начало надписи не сохранилось. В уцелевшем фрагменте читаем следующее: «... выдачи стартам по отеческому обычаю во время Феодесий и Велханий. Протокосм этого года или попечитель должен устроить раздачу на Феодесии из выдач, которые получают старты в размере 1500 денариев и на майские календы из денег, выдаваемых филам. Недостающую сумму он должен представить из своих средств к обеим раздачам, как это сделал Симмах Агатопод, попечитель. Нарушивший это подлежит бесчестию». По мнению Гвардуччи, старты, о которых говорится в надписи, представляют собой какую-то коллегию, распоряжающуюся городской казной. Соответственно δόσεις, которые они получают, — то же самое, что десятина, вносимая, по Досиаду, εἰς... τὰς τῆς πόλεως προσόδους. Второй десятине, которую у Досиада получают гетерии, соответствуют в надписи деньги, выданные филам, так как в результате деградации древней системы сисситий функции гетерий перешли теперь к более широким подразделениям — филам. Преемственность между филами и гетериями в данном случае вполне возможна. Однако в целом толкование Гвардуччи вызывает большие сомнения. Более вероятным нам кажется, что речь в надписи идет не о двух разных (из разных источников) раздачах, а об одной и той же, но повторенной дважды. На это указывает обрывок фразы в начале надписи, на который Гвардуччи почему-то не обратила внимания: [τ]ῆς δόσεως τοῖς στάρτοις κατὰ τὰ πάτρια καὶ Θεοδαισίοις καὶ Βελχανίοις. В критском календаре праздник Велханий приходился как раз на май месяц106. Следовательно, «деньги, выдаваемые филам на майские календы» — то же самое, что и «выдача стартам во время Велханий», т. е. термины «старт» и «фила» используются в надписи, как синонимы107. Очевидно, старты (или филы) получали на праздниках деньги из городской казны для последующей раздачи гражданам (ср. διανέμουσιν... εἰς τοὺς ἑκάστων οἴκους у Досиада). Надежным промежуточным звеном в этой цепи догадок может служить свидетельство «Дреросской присяги» (см. выше, стр. 111 сл.) о распределении штрафов, которые вполне можно отнести к категории προσόδοι τῆς πόλεως по гетериям, а не прямо между гражданами. В более ранней (конца IV в.) надписи из Аксоса, недавно опубликованной Манганаро108, говорится, что косм, допустивший какую-либо ошибку во время торжественного жертвоприношения, может очиститься не иначе, как совершив гекатомбу в честь Зевса Агорея и распределив мясо жертвенных животных между гетериями. Итак, анализ сообщений Аристотеля и Досиада в сопоставлении с данными надписей показывает, что в IV в. до н. э. снабжение критских сисситий складывалось из двух основных компонентов: 1) индивидуальные взносы рабов и граждан; 2) отчисления из государственной казны, пожертвования, штрафы и т. п., которые передавались отдельным гетериям.

Внутренняя жизнь городов Крита и, в частности, организация сисситий в V в. до н. э. в литературных источниках совершенно не освещены. Тем большую ценность представляет для нас одна гортинская надпись первой половины V в. (IС, IV, 77 В), в которой, несмотря на ее сильную фрагментированность, можно видеть декрет, устанавливающий порядок взимания взносов на устройство сисситий109. В уцелевшем фрагменте надписи читаем следующее: «... две (меры?) свежих фиг, три молодого вина. Тот, кто не (может отдать) всё, пусть отдаст половину. Если καρποδαῖσται найдут спрятанные или неподеленные плоды и заберут их, они не несут наказания. Виновный должен выплатить саму стоимость (плодов) и штрафы, как написано. За плоды (стоимость которых установлена) под присягой, взыскать серебром (?)». Упомянутые в надписи καρποδαῖσται по всей вероятности, особые должностные лица, в обязанности которых входил надзор за разделом доходов каждого хозяйства на две части: одну — для личного потребления или продажи и другую — для взносов в гетерию110. Если это так, то сам факт вмешательства государства в раздел доходов клера111 указывает на систему, принципиально не отличающуюся от той, которую описывают Аристотель и Досиад, и, напротив, в корне отличную от спартанской формы сисситий. Стимулы, которые побуждали спартанцев исправно вносить в фидитии часть своих доходов, в Гортине V в., очевидно, отсутствовали112. Поэтому нарушения, о которых идет речь в надписи, заставляют предполагать, что уже в этот ранний период потребление граждан в сисситиях обеспечивалось в значительной мере за счет либо государственных субсидий, либо подоходного обложения участников, либо, наконец, за счет и того и другого вместе как и во времена Досиада. Сохранившееся в начале надписи перечисление продуктов, очевидно, определяет размеры взносов. Для малоимущих делается скидка в половину установленной нормы. Отсюда следует, что в Гортине V в. сбор взносов в сисситии был уже организован по принципу подоходного обложения, хотя по сравнению с десятиной, о которой говорит Досиад, форма обложения такого рода была, конечно, более примитивной113. Организация критских сисситий, таким образом, не оставалась неизменной на протяжении V-IV вв., но главные характерные ее черты, на которые обращает внимание Аристотель, очевидно, возникли не в этот период, а гораздо раньше.

Наиболее подробное описание критских сисситий дает Досиад (FGrHist 458 F 2 у Athen., IV, 143 с-е): «Каждый из присутствующих получает равную долю (с другими). Мальчикам же (τοῖς δὲ νεωτέροις) дают лишь полпорции мяса, а из прочего они ничего не получают. На каждый стол ставится чаша (ποτήριον) вина, смешанного с водой. Из нее пьют вместе все, обедающие за общим столом. А когда пообедают, ставят еще одну. Для мальчиков намешивается один общий кратер. А старшие, если захотят, могут пить и больше. Женщина, председательствующая в сисситии, при всех взяв со стола лучшие куски, предлагает их людям, прославленным на войне или известным своей мудростью».

Ряд интересных дополнений к этой картине находим у Пиргиона (FGrHist 467 F 1 у Athen. 143 e-f). Он отмечает, что критяне обедают не лежа, как другие греки, а сидя, что вместе со взрослыми на их скамьях сидят и мальчики, тогда как другие, очевидно, подростки прислуживают за столом. Пиргион, наконец, упоминает о своеобразной форме благотворительности, практиковавшейся в андриях: «Сироты получают равную долю (с другими детьми), хотя им все положенные кушанья подаются без приправ» (παρατίθεται δ᾽ αὐτοῖς ἀβαμβάκευτα τῇ κράσει καθ᾽ ἕκαστα τῶν νενομισμένων). Очевидно, сироты не имели не только родителей, но и земли и не могли делать взносы в сисситию, иначе подобное уничижение было бы непонятно. В таком понимании свидетельство Пиргиона резко контрастирует с цитированным в предыдущей главе отрывком из «Плача Андромахи», отражая коренные изменения в самом характере института мужских трапез.

Из сообщений о спартанских сисситиях наибольшую ценность представляет, несомненно, свидетельство Аристотеля. Общая характеристика системы фидитиев в разделе «Политики», посвященном государственному строю Спарты, весьма далека от ее идеализированного изображения в сочинениях Ксенофонта и Плутарха. «С самого начала, — говорит Аристотель (Polit., II, 1271а 26 слл.), — (в Спарте) были плохо устроены сисситии в форме так называемых фидитиев. Ведь их следует устраивать так, чтобы средства поступали больше от государства, (чем от частных лиц), как на Крите. У лаконян же каждый должен делать определенный взнос, а так как некоторые (из них) очень бедны и не могут себе позволить такие издержки, то происходит обратное намерению законодателя. Ведь он хочет сделать демократическим устройство сисситий, а оно вследствие таких узаконений оказывается совсем не демократическим, ибо очень бедные люди не могут участвовать в сисситиях, а так как у них издревле существует такой критерий политических прав (ὅρος δὲ τῆς πολιτείας οὗτός ἐστιν αὐτοῖς ὁ πάτριος), то те, кто не могут сделать этот взнос, лишаются права на участие в жизни государства»114. По свидетельству Ксенофонта (Hell., III, 3, 6), в Спарте существовала особая социальная категория так называемых «гипомейонов» (ὑπομείονες), которых обычно отождествляют со спартиатами, лишенными гражданских прав из-за невзносов в фидитии115.

Из слов Аристотеля: ὅρος δὲ τῆς πολιτείας οὗτός ἐστιν αὐτοῖς ὁ πάτριος — видно, что в его время закон о взносах в фидитии считался уже очень древним116. Об устойчивости спартанской системы сисситий в ее основных чертах на протяжении, по крайней мере, двух столетий позволяют говорить и другие источники. На существование твердой нормы взноса в фидитий указывают, кроме Аристотеля, два автора — Дикеарх Мессенский (Athen., IV, 141 с) и Плутарх (Lyc., XII).

Согласно первому из них, ежемесячный взнос составлял: полтора аттических медимна ячменной муки, от одиннадцати до двенадцати хоев вина, какое-то количество сыра и фиг и 10 эгинских оболов на мясо (εἰς ὀψωνίαν). Цифры, которые приводит Плутарх, ровно в полтора раза меньше: медимн ячменя, восемь хоев вина, пять мин сыра, две с половиной фиг и немного денег на покупку мяса. Как полагает Бильшовский117, меры Плутарха — местные спартанские (эгинские), а не аттические, как у Дикеарха, и таким образом, оба свидетельства в конечном счете совпадают. Данные Плутарха и Дикеарха едва ли можно датировать временем раньше IV в. до н. э. (из сообщения Дикеарха видно, что в это время в Спарте уже были в ходу обычные деньги, а не железная «ликургова валюта»)118. Нам известно, однако, что, по крайней мере, один из компонентов взноса — ячмень, составлял то же самое количество — один эгинский медимн еще в V в. при Геродоте. По его словам (Hdt., VI, 57), дважды в месяц — в новолуние и на седьмой день, для каждого из царей доставлялось в храм Аполлона взрослое жертвенное животное, медимн муки и лаконская четверть вина. По всей вероятности, эти продукты составляли месячный взнос царей в их фидитий, который выплачивало за них государство. Как и обеденные порции царей (см. там же), этот взнос был в два раза больше, чем выплаты рядовых спартиатов119. Существование твердой одинаковой для всех нормы взноса предполагает, что критерий гражданских прав, о котором говорит Аристотель, уже применялся в Спарте во время Геродота.

В свое время Бильшовским было высказано предположение, что после битвы при Левктрах в 371 г. закон о взносах в сисситии был отменен ввиду катастрофического положения, в котором оказалась Спарта120. В источниках, однако, отсутствуют данные, которые могли бы подтвердить эту гипотезу. Филарх (FGrHist 81 F 44 у Athen., IV, 142 a-b) яркими красками рисует роскошь, царившую в фидитиях в период, непосредственно предшествующий реформам Клеомена. Очевидно, в это время в обедах могли принимать участие только самые богатые граждане. Классический спартанский сисситий наиболее пространно описан Дикеархом (fr. 72 Wehrli у Athen., IV, 141 а-с): «Во-первых, обед подается каждому порознь без какой-либо общности с другими [...]121. Затем дают хлеба, — сколько кто хочет, а для питья, опять же когда возникнет желание, перед каждым ставится котон. Мясное же блюдо всем всегда подается одно и то же — вареная свинина, иногда лишь маленький кусочек весом всего 1/4 (?)122, и к нему ничего другого, кроме похлебки из того же мяса, которая в достаточном количестве в течение всего обеда всем им предлагается, да еще одна-две маслины, сыр или фиги, а также если что-нибудь получат в качестве добровольного пожертвования: рыбу или зайца, или голубя, или еще что-нибудь в этом роде. Затем, когда они уже пообедали, обносят быстро последним блюдом, которое называется τὰ ἐπάικλα». Рассказ Дикеарха не свободен от противоречий. Так, первую фразу отрывка: Τὸ δεῖπνον πρῶτον μὲν ἐκάστῳ χωρὶς παρατιθέμενον καὶ πρὸς ἕτερον κοινωνίαν οὐδεμίαν ἔχον, — следует, очевидно, понимать в том смысле, что все потребление в фидитиях было строго нормировано, и каждый участник обеда получал свою порцию, на которую не могли претендовать его соседи123. Однако далее автор замечает, что хлеба каждый мог есть сколько угодно. То же самое относится, по-видимому, к вину и к похлебке. Эти противоречия можно объяснить скорей всего недостаточной осведомленностью Дикеарха. На нормированное потребление вина и хлеба в фидитиях указывает наш древнейший источник — Геродот (VI, 57). По его словам, царь, даже если он не является на обед, получает два хойника ячменной муки и котилу вина. Если же он присутствует на обеде, то получает и то и другое в двойном размере. Несколько выше говорится, что цари, участвующие в жертвоприношении, получают каждый двойную порцию сравнительно со всеми присутствующими. Отсюда можно заключить, что два хойника муки и котила вина составляли во времена Геродота обычную порцию на обеде в фидитии. По свидетельству Фукидида (IV, 6), спартанцы, осажденные на Сфактерии, получали с материка ежедневно по два хойника ячменного хлеба, две котилы вина и какое-то количество мяса на человека (илоты получали половину этой порции). Совпадение первых цифр у Геродота и Фукидида едва ли случайно. Очевидно, и на войне спартиат продолжал получать тот же самый паек, что и в мирное время. О нормированном потреблении вина в спартанских сисситиях с похвалой отзывается ряд писателей. Так, Критий противопоставляет лаконскую манеру питья широко распространенному в Греции обычаю пускать чашу по кругу (ἐπιδέξια) или же с приветствием передавать ее сидящему напротив (πρόποσις): своеобразие спартанской манеры заключается в том, что каждый пьет из одного и того же килика, очевидно, не больше определенной нормы (Athen., X, 432 d; XI, 463 f; ср. Xen. Resp. Lac., V, 4; Plato, Leg., 637 А). Правда, в отличие от нормы потребления хлеба и мяса, норма потребления вина, по-видимому, не оставалась неизменной и постепенно увеличивалась124, что объясняется, конечно, не столько «падением нравов», сколько экономическими сдвигами, происходившими в Спарте в конце V — первой половине IV в. до н. э.125

Примерный подсчет показывает, что взносы спартиата в фидитий покрывали его собственное потребление даже с некоторым излишком126. В отношении к среднему доходу клера (его размеры определяет Плутарх, Lyc. VIII) эти взносы должны были составлять примерно 17%127, т. е. почти в два раза больше, чем на Крите. Это вполне согласуется с указанием Аристотеля на коренные различия в организации спартанских и критских сисситий. В Спарте, в отличие от Крита, государственные субсидии, по-видимому, не играли никакой роли в устройстве коллективных обедов граждан. В какой-то мере этот вывод подкрепляется свидетельством Фукидида (I, 80, 4) о том, что перед началом Пелопоннесской войны Спарта еще не имела своей государственной казны128. В то же время пропорциональное обложение граждан на Крите, о котором говорит Досиад, находит себе некоторую аналогию в тех дополнениях (ἐπιδόσιμον) к общему столу в фидитиях, о которых говорят Дикеарх и другие авторы, начиная с Ксенофонта. По его словам (Resp. Lac., V, 3), некоторые кроме обычных взносов отдают в сисситии часть своей охотничьей добычи. «Богатые же, бывает, и пшеничный хлеб присылают». Плутарх (Lyc., XII) присоединяет сюда же мясо жертвенных животных, причем само пожертвование в его рассказе имеет вид выкупа, так как сразу же после этого говорится о том, что освобождались от участия в общей трапезе только лица, совершавшие у себя дома жертвоприношение или охотившиеся. Очевидно, позволять себе такого рода вольности могли только богатые люди. Большую подборку свидетельств о пожертвованиях в фидитии мы находим в IV-й книге хрестоматии Афинея (р. 141), который использует собранные им цитаты из разновременных авторов в филологическом диспуте о значении лаконского слова ἐπάικλα. Двое из этих авторов: Сфер Борисфенит (SVF I 630) и Мольпид (FGrHist 590 F 2 с; II—I вв. до н. э.), подобно Ксенофонту и Плутарху, указывают, что дополнения к основному обеду в фидитиях складывались обычно из двух компонентов: охотничьей добычи и пожертвований богачей. По словам Мольпида, жертвователи обычно приносили с собой уже приготовленное у них дома рагу (ματτύη) из мяса различных животных и птиц, которое называлось ἐπάικλα (от дор. ἄικλον — «обед»). Такого жертвователя повара сажали на почетное место, чтобы «все видели трудолюбие охотника и усердие, проявленное ради них». Иначе изображает дело Персей, писатель III в. до н. э., автор «Лаконской политии». Отрывок из этого сочинения (FGrHist 584 F 2), который тоже приводит Афиней (140 e-f), выхвачен из контекста без каких-либо пояснений и довольно труден для понимания: «... И тотчас наказывает богачей, причем в виде штрафа с них взимается ἐπάικλα. А это такое лакомство, которое подают после обеда. Беднякам же приказывает приносить с собой тростник, солому129 и лавровые листья, чтобы можно было есть ἐπάικλα после обеда. А приготовляется оно из ячменной муки, политой маслом. Все это устроено, как своего рода маленькое государство (τὸ δ᾽ ὅλον ὥσπερ πολίτευμά τι τοῦτο δὴ συνίσταται μικρόν). (Известно) ведь, и кому первым возлежать, кому вторым, а кому и на маленьком ложе сидеть. Все это они делали во время ἐπάικλα». Внимательный анализ позволяет обнаружить в отрывке отголоски нескольких разнородных версий, очевидно, искусственно объединенных. Подобно Мольпиду и Сферу, Персей говорит, что ἐπάικλα приносили богачи и что подавалось это блюдо участникам сисситии после их основного обеда. В то же время, в отличие от этих двух авторов, ἐπάικλα в представлении Персея было не добровольным пожертвованием, а штрафом, которым за какую-то неизвестную провинность облагались богатые члены фидития, и состояло оно не из мяса, а из лепешек с маслом. Не исключено, что источником для Персея в этом последнем случае служил Никокл Лаконец, совершенно неизвестный иначе автор, цитируемый Афинеем в той же подборке (140 d и 141 a; FGrHist 587 F 1-2 ), само прозвище которого можно, однако, считать хорошим залогом достоверности его сообщения. В короткой выдержке Никокл рисует сценку, очевидно, характерную для повседневной жизни фидитиев: «Выслушав всех, эфор либо оправдывал, либо признавал виновным. Выигравший дело наказывал (своего противника) легко или камматами или камматидами. Камматы же — это лепешки (τὰ ψαιστά), а камматиды — то, во что эти лепешки завертывают».

По словам того же автора, ячменные лепешки, политые маслом (κάμματα) и лавровые листья (καμματίδαι) и назывались в Спарте ἐπάικλα, так как их подавали обычно в конце обеда. Довольно вероятным кажется нам предположение, высказанное Деруссо130, что суду, о котором говорит Никокл, подвергались лица, тем или иным образом нарушившие внутренний устав фидития. В рассказе Персея этот обычай явно идеализируется как признак социальной гармонии, якобы царящей в Спарте («своего рода маленькое государство»)131. Что касается термина ἐπάικλα, то он по всей вероятности, никакого отношения к пожертвованиям богачей в сисситии не имел, и его появление у Мольпида и Сфера можно объяснить лишь, как результат путаницы132.

В целом сравнение спартанской формы сисситий с критской оставляет впечатление большей примитивности первой из этих форм. В то время, как на Крите снабжение коллективных обедов шло одновременно по нескольким каналам, причем большую роль играло централизованное распределение государственных доходов между гетериями, в спартанских фидитиях господствующим всегда был принцип складчины. Организаторы системы сисситий в Спарте в своих попытках наладить подоходное обложение имущества участников не пошли дальше простейшей формы традиционного угощения богачами остальных сотрапезников, тогда как на Крите это обложение уже имеет вид настоящего пропорционального налога на собственность (по крайней мере, для времени Досиада)133. Вместе с тем, сама трапеза мужского союза на Крите по своему устройству, в сущности, ничем не отличается от обеда в фидитиях. В обоих случаях потребление всех участников обеда было строго нормировано. Исходя из нормы рядового сотрапезника определялись размеры почетных выдач должностным лицам (например, архонту гетерии, царям, геронтам и т. д.). Нормирование порций, получаемых гражданами за столом сисситий, должно было служить наглядным выражением их равенства перед лицом государства. В этом аспекте организация сисситий в Спарте и городах Крита соответствует принятой в этих государствах системе землепользования, базирующейся на неделимых и неотчуждаемых «древних» наделах (см. ниже, стр. 212). Как известно, в Спарте равенство граждан перед законом подчеркивалось и самим их названием ὅμοιοι134. Все это лишний раз показывает беспочвенность представления Краймс о иерархии сословий, якобы свойственной дорийскому полису135.

 

«Чужеземцы» в сисситиях

 

Представляя собой своего рода «общегосударственное хозяйство», система сисситий в дорийских полисах могла использоваться не только по своему прямому назначению — для кормления граждан и их детей, но и для некоторых других целей. В первую очередь это относится к Криту, где элемент централизма в организации сисситий, как следует из источников, был выражен гораздо сильнее, чем в Спарте. В этой связи большой интерес представляет раздел «Законов», посвященный распределению продуктов между сословиями во «втором по степени совершенства» платоновском государстве (VIII, 847 Е слл.). Весь годовой доход каждого отдельного хозяйства Платон рекомендует делить на 12 частей (в соответствии с числом месяцев в году)136. Каждая из этих 12 частей в свою очередь делится еще на три одинаковых по величине части, из которых одна предназначается для самого хозяина и его семьи, другая для их рабов и, наконец, третья для ремесленников и чужеземцев как оседлых, так и приезжающих на время. Платон указывает, что за образец им взят в данном случае какой-то критский закон. По всей вероятности, закон этот был известен ему лишь по наслышке137, может быть, объединяя в себе одновременно черты нескольких различных установлений. Так, отделяя из доходов клера две части — для рабов и свободных, Платон мог иметь в виду определенную норму податей зависимого населения, которая, очевидно, существовала на Крите, так же, как и в Спарте. По мнению Лауффера, известное влияние на этот раздел «Законов» могли оказать постановления типа гортинского декрета о взносах в сисситии, из которых Платон мог заимствовать сам принцип вмешательства государства в раздел доходов частного хозяйства138. Однако наряду со свободными и рабами, занятыми в хозяйстве, Платон допускает к участию в дележе также и стоящих вне его чужеземцев. Насколько соответствует исторической действительности Крита V—IV вв. до н. э. эта последняя любопытная деталь утопической программы «Законов»? На этот вопрос нам поможет ответить анализ группы надписей, состоящей из четырех эпиграфических фрагментов, датируемых V в. до н. э. и происходящих из трех различных городов Крита. Из этих надписей две являются декретами Гортинского государства, причем одна, по датировке М. Гвардуччи, относится к промежутку между 480—450 гг. до н. э., а вторая, более поздняя, уже ко второй половине V в. (IС, IV, 79 и 144). Более ранняя надпись представляет собой окончание декрета, регулирующего отношения между Гортинским государством и группой каких-то ремесленников или наемных рабочих. В предыдущей, не сохранившейся целиком части декрета речь шла о ежегодной натуральной оплате труда этих лиц. Перечисляются выдачи ячменя, фиг и вина. Далее (стк. 7-12) говорится, что работа должна производиться за ту же самую плату для всех жителей города, независимо от их социального положения: для рабов равно как и для свободных. В случае отказа от работы κσένιος κόσμος взыскивает с каждого штраф — 10 статеров (стк. 12-16). Позднейшая надпись повторяет этот декрет почти в тех же словах и выражениях. К этим двум документам примыкает по своему содержанию очень плохо сохранившаяся, хотя и более значительная по объему надпись из Аксоса, датируемая примерно тем же временем, что и более древняя, гортинская (IС, II, V, 1)139. В ней, как это можно понять из уцелевших обрывков фраз, речь идет о ремесленниках, работающих на государство и получающих за это определенную плату. Кроме того, государство гарантирует им ряд привилегий: свободу от податей, участие в жертвоприношениях и, наконец, питание в андрии. В надписи, по-видимому, содержалась также система штрафов за неисполнение ремесленниками того или иного предписания. Наконец, фрагмент закона из Элевтерны (IС, II, XII, 9) устанавливает поденную заработную плату для особой категории ремесленников, именуемых в надписи σισυροποιοί (сисира — грубая шерстяная одежда), а вместе с тем, по-видимому, и штрафы за нарушение отдельных статей.

Эти надписи, за исключением поздней гортинской, были опубликованы уже в 80-х гг. XIX века140, однако вплоть до 1954 г. специально никто из исследователей ими не занимался141. Характерно, что первая попытка анализа и оценки этих исключительно интересных документов принадлежит английскому историку-марксисту Р. Уиллетсу142. Поставленный им вопрос об экономическом и правовом статусе ремесленников в критских надписях заслуживает, несомненно, серьезного внимания, хотя его собственная аргументация кажется нам спорной.

Уиллетс сопоставляет указанные четыре надписи с известным постановлением гортинского народного собрания о жителях Латосия (IС, IV, 78). В нем, как это в настоящее время общепризнано, идет речь о вольноотпущенниках, которым предоставляется право поселения в особом, очевидно, отведенном для иноземцев квартале. Их личность и имущество ставятся под защиту κσένιος κόσμος, который обязан взыскивать штраф с нарушителей закона. Упоминание в надписи κσένιος κόσμος является связующим звеном между ней и законом о ремесленниках. В сжатом виде мысль Уиллетса сводится к следующему: в законе о ремесленниках упомянуты две их категории. Одна из них определенно не включает рабов; но они — и не свободные в полном смысле слова, так как труд их носит принудительный характер. В Греции такое промежуточное положение между рабами и свободными занимали вольноотпущенники, как это показывают, например, дельфийские надписи об отпуске рабов на волю143. С другой стороны, вольноотпущенник, по мнению Платона (Plat. Leg., 915 А-В), должен находиться под неусыпным контролем государства, которое следит за исполнением им своих обязанностей по отношению к бывшему его хозяину. Из всего этого, как полагает Уиллетс, вытекает, что ремесленники, о которых говорится в гортинских надписях № 79 и 144, а вероятно, также и в надписях из Элевтерны и Аксоса, являются вольноотпущенниками.

Прежде чем говорить о том, насколько соответствует оценка Уиллетсом этих надписей их действительному содержанию, коснемся вкратце вопроса о вольноотпущенниках, упоминаемых в гортинском законе об обитателях Латосия. Как было сказано, ни у кого из известных нам авторов первоначальное восстановление надписи Компаретти144το͂ν ἀπελ[ευθέρον ] — до сих пор не вызывало сомнений. Вместе с тем никто из них, как ни странно, не обратил внимания на то, что если это чтение правильно, то перед нами — первый в истории греческой эпиграфики случай употребления слова ἀπελεύθερος. А. Кальдерини145 указывает, что этот термин появляется в надписях не ранее времени Платона, а в литературе впервые в «Афинской политии» Псевдо-Ксенофонта, т. е. в 20-е гг. V в. На Крите мы встречаемся впервые с термином ἀπελεύθερος в посвятительной надписи I в. до н. э. (IС, II, X, 17). Соответствующий глагол ἀπελευθερόω не попадается в надписях ни разу, хотя известен целый ряд манумиссий III-II вв. до н. э. Как правило, для обозначения отпуска на волю используется глагол ἀπολαγάω (SGDI, III, 2, 5007-5010). Таким образом, с точки зрения терминологической употребление слова ἀπελεύθερος в надписи первой половины V в. в Гортине выглядит достаточно странно. С социально-экономической точки зрения существование на Крите вольноотпущенников в это время не исключено. В ГЗ купля, продажа и заклад рабов засвидетельствованы достаточно определенно (ГЗ, X, 25; VII, 10; fr. VII)146. Вольноотпущенником, по-видимому, мог стать только частный покупной раб. Число таких рабов в Гортине в то время не могло быть сколько-нибудь значительным. Между тем в законе о жителях Латосия речь идет, по всей вероятности, о какой-то довольно многочисленной группе населения, с интересами которой государству приходится считаться. За счет отпуска на волю войкеев эта группа едва ли могла бы образоваться — войкеи, как и спартанские илоты (Strabo, VIII, 5, 4; Paus., III, 20, 6), по-видимому, не могли быть освобождены по прихоти владельца. Массовое же их освобождение, по аналогии с той же Спартой147, довольно вероятно, но в этом случае опять-таки вызывает сомнение самый термин (ср. νεοδαμώδεις в Спарте). Таким образом, фактическая база, на которой строит свою аргументацию Уиллетс, в свете этих замечаний представляется недостаточно надежной.

Гортина. План города
Гортина. План города: А - минойские руины; 1 - нимфей; 2 - амфитеатр; 3 - пифеон; 4 - театр; 5 - храм египетских богов; 6 - агора; 7 - одеон; 8 - акведук; 9 - алтарь; 10 - храм; 11 - акрополь; 12 - на Гераклион; 13 - на Фест.

Следует, однако, сказать, что принципиального значения вопрос о вольноотпущенниках в Гортине V в. для нас не имеет. Как говорилось выше, само существование их в это время не исключено. Не исключено и их участие в той работе, условия которой определяются двумя гортинскими и одной аксосской надписью. Но в данном случае важно подчеркнуть иное: по своему характеру рассматриваемые надписи не имеют ничего общего с позднейшими документами об отпуске рабов на волю. Сам Уиллетс не дает в своей книге сколько-нибудь четкого определения категории, к которой можно было бы отнести надписи. Употребив несколько раз термин «контракт», он в то же время настойчиво подчеркивает манумиссионный характер надписей, хотя, как известно, манумиссия по своей сути противоположна контракту, выражая не столько соглашение, сколько принуждение. Уже само по себе употребление термина μισθός или производных от него во всех четырех надписях показывает, что речь идет об оплате труда самих ремесленников или рабочих, а не об их выплатах кому-то, как следовало бы ожидать, будь они вольноотпущенниками. Поэтому более естественно было бы искать аналогии среди документов по найму рабочей силы, нежели среди манумиссий. Но прежде чем произнести окончательное суждение по этому вопросу, остановимся на некоторых наиболее существенных особенностях рассматриваемых надписей148.

Несмотря на плохое состояние текста, можно понять, по крайней мере для Гортины и Элевтерны, что в надписях устанавливается унифицированная система натуральной или натурально-денежной оплаты, причем унификация строится не по принципу сдельщины (по количеству продукции), а по времени149. Этот факт позволяет, нам кажется, сделать некоторые выводы относительно экономического положения ремесленников и характера их работы. По-видимому, они — не ремесленники, в собственном смысле слова, а наемные рабочие, работающие вне дома, на чужом сырье. В противном случае, несомненно, более удобным был бы расчет по количеству продукции150. Особенно отчетливо эта экономическая зависимость ремесленников от их заказчиков выступает во фрагменте из Элевтерны — единственной (из четырех) надписи, где названа их профессия. Каждый сисиропей получает три обола и какое-то неизвестное, но, по-видимому, незначительное (поскольку расчет ведется на гемиэкты — 1/12 медимна) количество ячменя как «харчи»151 — плата, которая явно недостаточна для того, чтобы оплатить стоимость хотя бы одной сисиры152. Отсюда следует, что работа производится не на дому у ремесленника, а в какой-то крупной мастерской или, что более вероятно, в хозяйстве скотовладельца, заинтересованного в использовании излишков имеющейся шерсти. В аксосской надписи речь идет о ремесленниках, которые должны явиться на место работы (по-видимому, в пределах города) откуда-то извне, что также предполагает работу вне дома.

Плохое состояние текста надписей не позволяет точно ответить на вопрос о том, кто является контрагентом ремесленников в этих законах. Правда, в обеих гортинских надписях определенно названы свободные и рабы, живущие в городе (IС, IV, 79, сткк. 7-12): ϝεργάδδ]εθαι δὲ ἐπὶ το͂ι μ[ισ]το͂ι αὐτο͂ι πάν[τ]α [τοῖς ἐμ πόλι ϝ]οικίονσι το<ῖ>ς [τ᾽ ἐλ]ευθέροις καὶ το[ῖς δόλοις]153.

Однако частному характеру «контракта» противоречит, как нам кажется, его долгосрочность (ϝεκάστ]ω ἐνιαυτῶ — IС, IV, 144) — потребность в какой бы то ни было ремесленной продукции у отдельных горожан, вероятно, могла быть лишь спорадической, временной.

Если следовать довольно вероятному восстановлению соответствующих строк более ранней гортинской надписи Компаретти (Le leggi di Gortyna, № 150 = IС, IV, 79, стк. 3-5) и более поздней Гвардуччи (IС, IV, 144, стк. 2-4), цифры, определяющие размеры заработной платы, в обоих случаях представляются весьма внушительными: 100 медимнов фиг и 100 кувшинов (προκόονς)154 вина в первой надписи и 200 медимнов ячменя и 100 кувшинов вина — во второй. В связи с этим уместно вспомнить, что взносы в спартанские фидитии не превышали 12 медимнов ячменя, 96 хоев вина и 2,5 мин фиг в год от каждого из участников (Plut. Lyc., XII; ср. Дикеарх, fr. 72 Wehrli у Athen., IV, 141 с)155. Такое сопоставление наводит на мысль о том, что продукты, перечисленные в надписях, предназначались не одному человеку, а нескольким, т. е. целой артели ремесленников156. Нанять такую артель и оплачивать ее труд в течение года в тогдашних условиях было под силу далеко не всякому свободному человеку, а тем более рабу. Интересно также, что штраф за отказ от работы идет в пользу государства (IС, IV, 79, стк. 12-16): «Если же не захотят работать, пусть κσένιος (κόσμος), взыскав за каждый случай 10 статеров, отдаст городу» (αἰ δ]ὲ μὲ λείοεν ϝερ[γάδδε]θαι, δέκα στατέ[ρ]α[νς το͂ πα]θέματος ϝεκάστ[ο τ]ὸν κσένιο[ν ἐ]σάμενον] πόλι θέμεν)157. Тогда как при нарушении договора, заключенного частным образом, более естественно было бы ожидать возмещения убытков заказчику (Plat. Leg., 921 А). В аксосской надписи заинтересованность государства в труде ремесленников выражена еще более отчетливо. Штраф за отказ от работы, так же как и в Гортине, должен быть выплачен государству, но уже не деньгами, а натурой, т. е. неоплачиваемым трудом (IС, II, V, 1 стк. 6 сл.) — «пусть бесплатно работает на государство в течение пяти дней» (πέντ᾽ ἀμέρας ϝεργακσά[μενο]ς τᾶι πόλι ἀμίστος). Особенно интересно в этой связи упоминание в аксосском декрете мужского дома — андрия, в котором ремесленники получают питание (τροφή или δίαλσις) от государства158. Глагол καταμετρε͂ν (отмеривать), встречающийся в одном из фрагментов закона (IС, II, V, 2), позволяет предположить, что в Аксосе, как и в Гортине, оплата ремесленного труда производилась натурой. Поэтому вполне вероятно, что питание в андрии и составляло эту оплату.

На непосредственную заинтересованность Аксосского государства в работе ремесленников указывает также предоставление им ателии159 и права участия в общегосударственных жертвоприношениях160.

Итак, весьма вероятно, что и в гортинских, и в аксосском декретах (особенно в последнем) контрагентом ремесленников является государство, а не частные лица. И в Гортине, и в Аксосе государство оплачивает труд ремесленников. Однако используется он в обоих случаях по-разному. В Аксосе ремесленники работают на государство, хотя не исключено, что производимая ими продукция в дальнейшем распределяется между гражданами. Гортинские надписи предусматривают, по-видимому, работу в хозяйствах отдельных граждан и рабов. В отношении фрагмента из Элевтерны в этой связи трудно сказать что-либо определенное.

Хотя организация труда ремесленников и формы его оплаты могли быть, судя по надписям, весьма многообразны, одна существенная особенность сближает между собой эти четыре декрета и позволяет отнести их к одной и той же категории эпиграфических документов. Во всех четырех надписях, что было в свое время правильно отмечено Уиллетсом, отчетливо выражен элемент внеэкономического принуждения.

Обе гортинские надписи строятся по одной и той же схеме. В первом (сильно испорченном в обеих надписях) разделе устанавливается твердая оплата труда ремесленников в течение года. Отказ работать за эту установленную государством плату карается денежным штрафом, т. е. труд ремесленников носит явно принудительный характер. Общий контекст надписей не содержит в себе никаких иных возможностей толкования. Определенная логическая взаимосвязь предложений: «Работать каждому за ту же самую плату для живущих в городе свободных и рабов. Если не захотят работать, κσένιος, взыскав за каждый случай (проступок) 10 статеров, пусть отдаст городу», — наконец, сама простота формулировки: «Если не захотят работать...» — все это может быть истолковано только в смысле несвободного, зависимого положения ремесленников или рабочих по отношению к государству. Как говорилось выше, ремесленники, о которых идет речь в аксосской надписи, живут вне города. Им дается определенный срок, в течение которого они должны явиться на место работы. Каждый день просрочки карается штрафом: «Наказывать по дням..., если же придут в течение пяти дней, но не захотят работать (?)... в течение пяти дней пусть работают на государство бесплатно» (κατ᾽ ἀμέραν ζαμιο͂μεν (стк. 4) и далее (стк. 4-7): αἰ δ᾽ ἐπέλθοιεν ἰν ταῖσι πέντε αἰ μὴ λέοι [---]ν τᾶν δ᾽ ἀμέραν πέντ᾽ ἀμέρας ϝεργακσά[μενο]ς ταῖ πόλι ἀμίστος). Весьма вероятно, что здесь, как и в обеих гортинских надписях, предписывается штраф за отказ от работы, хотя и взимаемый натурой, а не деньгами. В обрывке декрета из Элевтерны также устанавливается твердая оплата труда для определенной категории ремесленников и вместе с тем прослеживается нечто, подобное выше приведенной аксосской формуле: αἰ δὲ διαπ[---] ἀμισθεί.

Итак, в наших надписях государство предстает как принуждающая сила, активно вмешивающаяся в экономику. Эта характерная черта критских законов о ремесленниках особенно ярко выступает при сопоставлении их с позднейшими документами договорного характера из других районов Греции. Наиболее распространенной категорией штрафов в этих последних являются штрафы за неисполнение или оставление работы после того, как договор заключен. Примером может служить надпись начала III в. до н. э. из Эретрии, посвященная организации театральных представлений на Эвбее (IG, XII, 9, 207, стк. 42): «Если некоторые из артистов (τῶν τεχνιτῶν) оставят какую-либо работу, сданную в подряд, пусть заплатят двойную стоимость того, за что они подрядились работать». При известном внешнем сходстве в формулировке вины ремесленника в надписях этого рода и рассматриваемых нами критских законах существует глубокое различие. Помимо сделанных выше замечаний текстологического порядка, о принудительности труда в обеих гортинских надписях говорит и сам характер наказания. В поздних надписях подрядчик еще до того, как он приступит к работе, получает задаток (обычно половину всей суммы). Как правило, этот аванс выдается ему сразу после представления комиссии о сдаче работ в подряд «достойных доверия поручителей» (τοὺς ἐνγυητὰς ἀξιοχρέους — CIG, II, 2266, стк. 12 сл.; Syll.3, III, 972, стк. 47 сл.). Исходя из этой суммы и определяется затем размер штрафа в том случае, если подрядчик бросит начатую или даже еще не начатую работу. В строительных надписях он составляет сумму, в полтора раза превышающую полученный задаток, плюс то, что придется переплатить новому подрядчику (τὸ ὑπερεύρεμα — Syll.3, III, 972, стк. 2; ВСН, XX, 1896, стр. 318, стк. 13-21). В цитированной выше эретрийской надписи сумма задатка просто удваивается (ср. Schol. ad Aeschin., II, 19). После выплаты штрафа договор считается расторгнутым, и комиссия может снова сдать работу в подряд (CIG, II, 2266, стк. 4; ВСН, XX, 1896, стр. 318, стк. 10 сл.; IG, XII, 9, 207, стк. 65).

Напротив, в гортинских надписях мы находим унифицированную систему штрафов, причем задаток вообще не упоминается. Характерны также и сравнительно небольшие размеры штрафа (10 статеров), который при неуплате в срок может быть удвоен, тогда как в поздних надписях такая мера не предусматривается. В этих надписях комиссия, назначенная для сдачи работ в подряд, должна настаивать на уплате уже установленной суммы (CIG, II, 2266, стк. 4 сл.; IG, XII, 9, 207, стк. 43 сл.), а в случае злостной неуплаты — передать дело в высшие инстанции, долг вносится в так называемую «левкому» — список должников казны (Syll.3, III, 972, стк. 5 сл.; ВСН, XX, 1896, стр. 318, стк. 42 сл.). В данном случае штраф имеет своей главной целью возмещение ущерба, причиненного государству, тогда как в гортинских законах он служит скорей стимулирующим средством, мерой принуждения. Уплата штрафа, по-видимому, не освобождает ремесленника от работы. Сама формула «за каждый случай» (τὸ παθέματος ϝεκάστο)161 допускает повторные штрафы в отношении одного и того же лица.

Итак, при известном формальном сходстве162 критские законы о ремесленниках по своему содержанию скорее противоположны договорному характеру более поздних строительных и им подобных надписей, что, нам кажется, позволяет говорить об их уникальности на фоне греческой эпиграфики в целом.

Отсюда следует, что социально-экономическое явление, лежащее в основе этих законов и зафиксированное в них юридически, по крайней мере для V в., территориально было ограничено Критом и обусловлено сугубо местными особенностями общественного строя. В самом деле, рассматривать ли наши надписи только как законодательное установление твердой оплаты ремесленного труда163 или же в более широком плане — в качестве государственной монополии на определенные отрасли ремесленного производства164 — так или иначе экономика классической Греции (вплоть до III в. до н. э.) не дает материала для каких-либо параллелей. Уиллетс, не учитывая своеобразия используемого им материала, исходит в своей оценке надписей из представления о полисе классического типа, что неизбежно должно было привести его к ошибке. Отождествляя ремесленников, о которых идет речь в надписях, с вольноотпущенниками, английский историк полагает, что иначе невозможно объяснить двойственность положения ремесленников — сочетание в их отношениях с государством элементов контракта с принудительным характером труда. Между тем, уже древними была отмечена характерная особенность, которая отличает формы зависимости на Крите, в Спарте и других отсталых государствах от развитого рабства: зависимое население в этих государствах занимает промежуточное положение между свободными и рабами, не будучи ни теми, ни другими (Pollux, III, 83). В критских декретах ремесленники, явно рассматриваются как особая категория зависимого населения, наравне с сельскими рабами — войкеями. Однако, в отличие от земледельцев, распределенных между отдельными членами господствующего сословия, ремесленники, как более дефицитный вид рабочей силы165, находятся под непосредственным контролем государства. Не исключено, что для облегчения такого контроля каждая отдельная группа ремесленников (одной профессии) в принудительном порядке поселялась в одном каком-нибудь квартале или поселке, как, например, обитатели Латосия, о которых шла речь выше.

Тщательно разработанная система государственного контроля над ремесленниками и чужеземцами в целом, которую мы находим в платоновских «Законах», по крайней мере, в некоторых основных своих чертах восходит к критскому (или, может быть, спартанскому) законодательству166. К заимствованиям такого рода можно отнести идею прикрепления ремесленников к отдельным округам территории Магнезии, с тем «чтобы они причиняли поменьше хлопот и приносили больше пользы земледельцам» (Plat. Leg., 848 Е)167. Влиянием критских порядков можно объяснить и некоторые другие предложения Платона, касающиеся ремесленников, и в частности, предписание отделять из доходов каждого отдельного хозяйства и всей страны в целом одну определенную часть для потребления чужеземцев. Платон мог познакомиться лично или, что более вероятно, через каких-то осведомителей с критскими законами, устанавливающими твердую заработную плату для ремесленников подобно рассмотренным выше декретам Гортины и других полисов. Конечно, в проекте идеального государства эти законы должны были претерпеть серьезную переработку в духе тогдашних экономических воззрений самого Платона. Несмотря на все оговорки и ограничения, отношения чужеземцев с гражданами Магнезии строятся на товарно-денежной основе. Причитающуюся им часть продукции сельского хозяйства страны ремесленники приобретают на рынке за деньги, хотя торговлю этими продуктами ведут не сами граждане, а специально назначенные лица из числа чужеземцев или рабов (849 B-D). В критских надписях контрагентом ремесленников независимо от того, на кого они работают, является, скорей всего, государство. Отношения обеих сторон имеют форму натурального обмена ремесленных изделий на продукты питания. Деньгами взимаются только штрафы. Остается неясным, кому принадлежат продукты, получаемые ремесленниками в качестве заработной платы, — самому государству или отдельным гражданам (государство в этом случае выступает как бы посредником)168. В любом из этих случаев кормление ремесленников несомненно, должно быть тесно связано с системой сисситий. В аксосском декрете на это прямо указывает несколько раз встречающийся в тексте термин «андрий» (ἀντρήιον). Рационы ячменя, фиг, вина и т. д., о которых упоминается в надписях из Гортины и Элевтерны, также могут иметь своей основой обычную норму потребления этих продуктов в сисситиях169.

Некоторые авторы, в том числе Досиад (FGrHist 458 F 2), Пиргион (467 F 1, оба у Athen., IV, 143 a-b, e-f) и Аристотель в переложении Гераклида Лемба (fr. 611, 15 Rose3 = III, FHG, II, p. 212), говорят о гостеприимстве, которое оказывают критяне чужеземцам в своих сисситиях170. Эта черта критского андрия, сближающая его с пританеем в других районах Греции171, восходит к первобытному мужскому дому, который, как это известно из этнографии, наряду с другими своими функциями мог служить и приютом для чужеземцев172. Принято считать, что указанные авторы, говоря о чужеземцах, имеют в виду именитых путешественников, либо послов соседних государств173. Между тем, рассмотренные выше надписи делают вполне вероятным предположение: по крайней мере, часть среди чужеземцев, участвовавших в обедах гетерий на Крите, составляли оседлые или же странствующие ремесленники174, для которых эти обеды являлись своего рода платой за труд. В этом аспекте вся система критских сисситий может быть охарактеризована, как своеобразный инструмент экономической политики дорийского государства.

 

Фидитии и армия

 

В современной научной литературе дорийские мужские союзы нередко характеризуются как объединения, члены которых были связаны между собой не только общностью стола в сисситиях, но и местом в строю во время сражений. Представление о тождестве мужских союзов с войсковыми единицами лежит в основе выдвинутой Фюстель де Куланжем и Пёльманом теории военного происхождения сисситий175. Аргументация сторонников этой точки зрения сводится обычно к следующему. О связи фидитиев с армией прямо говорят поздние авторы Плутарх и Дионисий Галикарнасский. «Когда его (Ликурга) спрашивали, для чего он это (сисситии) устроил и граждан с оружием разделил на небольшие группы, он отвечал: чтобы всегда были готовы принять приказ...» (Plut. Apophth. Lac., 226 D-E). Примерно та же мысль и у Дионисия (II, 23): учредив сисситии, Ликург принес большую пользу государству, ибо таким образом «в мирное время удешевлялись средства к существованию, и в повседневной жизни господствовала умеренность, а на войне каждый стыдился (другого) и заботился, как бы не оставить товарища (в опасности)»176. В этих рассуждениях нетрудно увидеть вульгаризацию платоновской теории происхождения сисситий на Крите и в Спарте. В «Законах» (626 Е; ср. 780 В) Клиний, отвечая на вопрос афинянина о назначении критских сисситий, говорит: «И сисситии он (законодатель) устроил, пожалуй, принимая во внимание, что во время походов все самими обстоятельствами бывают вынуждены для собственной безопасности питаться это время вместе. Безумными мне кажутся многие, кто не понимает, что война постоянно, всю жизнь угрожает каждому городу. Если же во время войны ради безопасности следует питаться сообща и разделившись в определенном порядке на начальствующих и подчиненных, охранять самих себя, то это же самое следует делать и в мирное время». Совершенно определенно связывает сисситии с военной организацией Спарты древнейший из наших источников — Геродот, в коротком рассказе о ликурговом законодательстве (I, 65, 6): «Затем он устроил (все), что касается военного дела (τὰ ἐς πόλεμον ἔχοντα): эномотии, триакады и сисситии». Обычно считается, что Геродот перечисляет здесь основные подразделения спартанской армии в порядке их соподчинения. Термин «триакада» не встречается больше ни разу ни у Геродота, ни у других авторов. Зато об эномотии упоминают Фукидид и особенно часто Ксенофонт, имея в виду наименьшую тактическую единицу спартанской пехоты. В сражении при Мантинее (418 г.) каждая эномотия состояла из 32 человек (Thuc., V, 68). Половиной этого отряда вполне мог бы оказаться описанный Плутархом фидитий из 15 человек177. Так рассуждал, вероятно, Полиен, по словам которого, во время войны с Фивами за гегемонию спартанская армия делилась на лохи, моры, эномотии и, наконец, сисситии (Polyaen., Strateg., II, 3, 11). Косвенно приведенные выше свидетельства подтверждает Ксенофонт, называя участников сисситий ἔμφρουροι (Resp. Lac., V, 7), а также постоянно употребляя по отношению к фидитиям слово σκηνή и его производные178.

Допустив, что сисситии в Спарте были включены в состав военной организации, мы сталкиваемся, однако, с рядом серьезных затруднений179. На некоторые из них указывает Штефен, автор диссертации «De Spartanorum re militari» (Gryphiswaldiae, 1881). Так, в частности, он отмечает, что ни Фукидид, ни Ксенофонт — наши основные источники в вопросах организации спартанской армии, перечисляя ее подразделения, ни разу не называют сисситий или фидитиев180.

Особенно веским нам кажется следующий аргумент Штефена181. Известно, что набор в спартанскую армию производился по призывным возрастам (Xen. Resp. Lac., XI, 2; Hell., VI, 4, 17). В бою эти возрасты образовывали, по всей видимости, отдельные линии фаланги, наподобие римских гастатов, принципов и триариев. Именно так можно понять часто встречающееся у Ксенофонта описание атаки спартанской пехоты: «полемарх приказал воинам в возрасте 10 лет от совершеннолетия (τὰ δέκα ἀφ᾽ ἥβης) отогнать... афинян» (Hell., IV, 5, 14; также 16; 6, 10; II, 4, 32; III, 4, 23; V, 4, 40). Отсюда следует, что в каждой эномотии воины одного определенного возраста должны были быть представлены поровну182. Между тем, при незначительной численности отдельных фидитиев и полной произвольности их пополнения соотношение между различными возрастными классами внутри каждого из них было весьма неравномерным, вследствие чего, как правильно заключает Штефен, при наборе в армию отдельные союзы должны были распыляться на небольшие группы сверстников и не могли действовать в качестве самостоятельных боевых единиц. К этому можно добавить, что численный состав эномотии колебался в зависимости от полноты набора. 32 человека — не максимальная величина этого подразделения. В сражении при Левктрах, например, эномотия в среднем включала 36 человек опять-таки при неполном наборе (Xen. Hell., VI, 4, 12). В полном своем составе такая эномотия насчитывала бы приблизительно 40 человек, которых затруднительно было бы разделить на отряды по 15 человек183. В более ранний период эномотия, возможно, состояла из 25 человек и образовывала, таким образом, половину пентекосты (Suid. s. v. ἐνωμοτία).

Ссылки сторонников отождествления фидитиев с боевыми единицами спартанской армии на Платона и более поздних авторов малоубедительны. Штефен184 в этой связи замечает, что Платону не только сисситии, но все вообще государственное устройство дорийцев, включая гимнасии, криптии и т. п., представлялось неким подобием военного лагеря (Leg., 666 Е: στρατοπέδου γὰρ πολιτείαν ἔχετε, ср. 625 С; 633 А, также Resp., 416 Е). Рассуждения философа о характере дорийских коллективных трапез — не более, чем его гипотеза. Они говорят скорее за то, что о какой-либо действительной связи сисситий с военным делом ему ничего не было известно185. Если скептицизм Штефена оправдан по отношению к Платону, то тем более он оправдан по отношению к его поздним эпигонам: Плутарху и Дионисию.

Таким образом, единственным свидетельством, прямо подтверждающим тезис о военном характере мужских союзов в Спарте, остается сообщение Геродота о законодательстве Ликурга. Рассмотрим это свидетельство. Как было уже замечено, место представляет определенную трудность для понимания, так как неизвестно, что следует понимать под триакадами, о которых упоминает здесь Геродот, и в каком отношении они находятся к названным здесь же сисситиям и эномотиям.

Простейший выход из положения — признать место испорченным. Именно так поступает, например, Трибер186. В «триакадах» он видит позднюю глоссу, примечание на полях к слову «эномотии» в тексте Геродота. Сомнительно, однако, чтобы термин «триакада» был более понятен поздним читателям Геродота, чем «эномотия» — слово, гораздо чаще встречающееся в трудах древних187. Во всяком случае Свида (s. v. τριηκάδας) затрудняется определить точное значение этого слова. Кроме того, как было уже сказано, эномотия вовсе не была отрядом из 30 человек. Поэтому и название триакада («тридцатка») в данном случае ничем не оправдано. Далее, встав на точку зрения Трибера и других, мы должны будем принять, что Геродот, говоря о реформе Ликурга, называет только самые маленькие подразделения спартанской армии, забывая о более крупных, таких как лохи и пентекосты, что само по себе достаточно странно. Для того, чтобы место сохранило какой-то смысл188, следует допустить, что именно триакады, оставляя пока в стороне вопрос о сисситиях, и были в представлении Геродота такими крупными боевыми единицами.

Говоря о законодательстве Ликурга, Геродот, как и Ксенофонт в «Лакедемонской политии» и Аристотель в «Политике», имеет в виду прежде всего современное ему спартанское государство. Очевидно, и военная реформа Ликурга представляет лишь проекцию в прошлое спартанской военной организации, известной самому Геродоту. Вообще вопрос об организации спартанской армии чрезвычайно сложен и запутан. Известные нам источники дают три различные версии. Первой по времени является версия Фукидида. В рассказе о битве при Мантинее (V, 68), заметив, что охарактеризовать численность и организацию спартанской армии вообще трудно ввиду их засекреченности (δια τῆς πολιτεῖας τὸ κρυπτόν), он предлагает, однако, следующую схему: вся армия делится на семь лохов (без скиритов) по четыре пентакосты в каждом. Каждая пентакоста в свою очередь включает четыре эномотии из 32 человек каждая. Другой вариант находим у Ксенофонта (Resp. Lac., XI, 4). Ликург, — говорит он, — разделил армию на шесть мор всадников и гоплитов. Каждая из этих «гражданских» мор (ἑκάστη δὲ τῶν πολιτικῶν μορῶν) имеет одного полемарха, четырех лохагов, восемь пентекостеров и 16 эномотархов189. Наконец, схолиаст Аристофана (Lys., 453)190 приводит названия пяти спартанских лохов: Ἔδωλος, Σίνις, Ἀρίμας, Πλοάς, Μεσσοάγης. Те же пять названий в несколько иных написаниях даются в схолиях к Фукидиду (IV, 8; ср. Hesych. s. v. Ἐδωλός). Источником, к которому восходят эти странные прозвища, является, по всей видимости, Аристотель (fr. 541 Rose3 у Hesych. s. v. λόχοι· Λακεδαιμονίων φησὶν Ἀριστοφάνης τετταρασ. Πέντε γὰρ εἴσιν, ὥς φησιν Ἀριστοτέλης; cp. Phot. s. v. λόχοι).

Схемы Фукидида и Ксенофонта, очевидно, отражают структуру спартанской армии, современной этим двум авторам. С другой стороны, названия пяти лохов, сохраненные Аристотелем, безусловно, древнее его собственного времени191. А так как их нельзя датировать ни первой половиной IV столетия, ни периодом Пелопоннесской войны, то остается только одна возможность — отнести их ко времени Греко-персидских войн, о котором повествует Геродот192. По предложению Л. Парети193, пять лохов соответствуют пяти территориальным округам Спарты — обам или комам. Правда, из пяти известных нам названий об: Питаны, Лимны, Месоа, Контурия или Киносура и Амиклы только одно название Месоа совпадает с названием лоха Месоаг (или Месоат). Однако Геродоту был известен также Питанский лох (IX, 53), из чего можно заключить, что названия остальных трех лохов у схолиастов — также лишь «псевдонимы»194.

Лохи, известные Геродоту, были самыми крупными подразделениями спартанской армии, сражавшейся при Платеях: командир Питанского лоха Амомфарет подчиняется непосредственно главнокомандующему Павсанию. В соответствии с этим ликурговы триакады, о которых Геродот говорит в I книге своего сочинения, должны были представлять собой либо подразделения лохов, либо, что более вероятно, сами эти лохи (в этом последнем случае общегреческий термин «лох» используется, как синоним местного спартанского «триакада»). Что касается названных здесь же сисситий, то едва ли их следует представлять себе в виде обычных фидитиев, т. е. численно небольших групп сотрапезников (не более 15 человек в каждом). Как было показано выше, эти последние не имели на практике прямого отношения к военной организации Спарты. Поэтому более вероятным кажется предположение, что Геродот (или его источник) в данном случае имел в виду какие-то более крупные объединения, может быть, наподобие тех фидитиев по 600 человек каждый, которые собирался учредить Агис195. Объединения этого типа в Спарте могли играть роль своеобразных призывных округов196. В этом случае вполне понятно было бы и их деление на численно неравные группы «старших» и «младших», занимавшие каждая свое особое место в строю спартанской фаланги. Таким образом, в целом связь системы мужских союзов с военной организацией Спарты довольно вероятна (как было показано выше, обе системы в свою очередь были определенным образом скоординированы с территориальным делением полиса на обы и комы), однако связь эта носила более сложный, опосредованный характер, чем обычно думают.

Организация спартанской армии не оставалась неизменной в период, следующий за Греко-персидскими войнами. Это вытекает из отмеченного уже выше различия в числе лохов (мор) у Аристотеля, с одной стороны, и Фукидида и Ксенофонта, с другой. Коренное преобразование системы набора падает, по всей вероятности, на первые годы Пелопоннесской войны, или, может быть, несколько более ранний период. Возникшая в результате этой перестройки войсковая организация не была уже больше связана с территориальным делением Спарты197. Поэтому Фукидид, заставший уже реформированную армию, оспаривает Геродота, утверждая, что никакого Питанского лоха у спартанцев не было (I, 20)198, а Ксенофонт, повествуя о Коринфской войне (Hell., IV, 5, 11), отмечает, что жители Амикл (то есть одной из пяти об) были распределены в это время по всей армии, не составляя особого лоха (или моры), как это было, по всей вероятности, раньше. Что было причиной этой перестройки? В период Греко-персидских войн спартиаты и периеки образовывали во время похода отдельные контингенты (Hdt., IX, 10, 11, 28, 29). В дальнейшем этот порядок был нарушен, очевидно, вследствие неуклонного падения численности спартиатов199. О том, что состав спартанской армии во второй половине V — первой половине IV в. был смешанным, говорит то обстоятельство, что ни Фукидид, ни Ксенофонт — наши основные источники — ни разу не упоминают о каких-то особых подразделениях периеков внутри общелакедемонского ополчения (исключение составляет только лох скиритов). В то же время Исократ (Panath. 180 [270-271]) прямо указывает, что периеки сражались не только в одних со спартиатами лохах и пентекостах, но даже в тех же самых эномотиях (κατ᾽ ἄνδρα συμπαρατάττεσθαι σφίσιν αὐτοῖς ἐνίους δὲ καὶ τῆς πρώτης τάττειν)200. Сами спартиаты, очевидно, составляли в реорганизованной таким образом армии лишь незначительное меньшинство, входя по преимуществу в командный состав201. В этих условиях поддерживать связь между отдельными войсковыми частями и округами городской территории Спарты было трудно и не имело смысла.

Можно допустить, однако, что старая войсковая организация не была ликвидирована целиком и полностью, но продолжала существовать в качестве своего рода «национальной гвардии», включающей только полноправных граждан. В этой связи определенный интерес представляет одно высказывание Ксенофонта в «Гиероне» (IX): «Ведь все государства делятся одни на филы, другие на моры, третьи на лохи, и каждое деление имеет (своего) начальника». Из дальнейшего следует, что эти начальники обязаны следить не только за оружием и дисциплиной граждан, но также за их честностью в разного рода сделках (δικαιοσύνη ἢ ἐν συμβολαίοις) и за исправными выплатами (καὶ χρήματα θᾶσσον ἂν εἰσφέροιεν, ὁπότε τούτου καιρὸς εἴη). Сопоставление мор и лохов с филами в качестве единиц полисного деления на первый взгляд кажется странным. Известно, что в Афинах функции фил были весьма многообразны. По филам производились выборы должностных лиц, осуществлялся набор в армию, распределялись литургии между богатыми гражданами и т. п.202. В то же время лохи как в Афинах, так и в других городах были чисто военными, тактическими подразделениями, не имеющими ничего общего с финансами, судопроизводством и т. д. Что касается мор, то этот термин засвидетельствован только в Спарте и обозначает, как уже говорилось выше, воинскую часть, состоящую из спартиатов и периеков, что исключает какую-либо связь этих единиц с внутренним делением спартанской гражданской общины203.

Гораздо больше общего с афинскими филами могли иметь спартанские лохи периода Греко-персидских войн, которые, как было указано, включали в свой состав только спартиатов и набирались по пяти обам, на которые делилась территория Спарты. Но если Ксенофонт, говоря о государствах, граждане которых разделены на моры и лохи так же, как афиняне делились на филы, имеет в виду современную ему Спарту, приходится допустить, что пять древних лохов еще сохранялись в IV в. наряду с новыми морами и лохами, включающими периеков204. Высказывание Ксенофонта можно сравнить с замечанием Аристотеля в «Политике» (V, 1309а 12): «Чтобы избежать расхищения общественных средств, передачу денег следует производить в присутствии всех граждан, а копии (счетов) хранить во фратриях, лохах и филах». В другом месте (Polit., II, 1264а 8), на которое нам выше уже приходилось ссылаться, этот же автор ставит в один ряд с филами и фратриями сисситии. Если деление на филы и фратрии в обоих случаях характеризует государственное устройство Афин и других полисов того же типа, то лохи и сисситии следует, скорее всего, соотнести со спартанской конституцией. Смысловая близость, может быть, даже однозначность двух последних терминов в тексте Аристотеля весьма вероятна, особенно если вспомнить то, что говорилось выше о связи мужских союзов в Спарте с войсковой организацией. Лохи и моры, о которых говорят Ксенофонт и Аристотель, имели не только чисто военные, но также финансовые и судебные функции. К сожалению, об этих их функциях оба автора упоминают лишь мельком, не давая подробных разъяснений. Заметим, однако, что в Спарте все гражданские дела и, в частности, несоблюдение договорных обязательств (συμβολαία) подлежали юрисдикции эфоров (Arist., Polit., III, 1275b 9 сл.), которые, как будет показано далее, были высшими должностными лицами в системе фидитиев205.

 

Царская сиссития

 

Краткие упоминания о царской сисситии вкраплены в нескольких местах «Лакедемонской политии» Ксенофонта, хотя и без видимой связи друг с другом. В первом отрывке (XIII, 1), говорится о почестях, которые оказываются царю в военное время: «...в походах государство кормит царя и тех, кто при нем находится. Вместе с ним питаются (συσκηνοῦσι) полемархи, чтобы, будучи всегда вместе, больше советовались в случае необходимости. Вместе (с царем) питаются и трое других из числа «равных». Эти (последние) заботятся для них (царя и полемархов) обо всем, что касается провианта, чтобы «они могли спокойно заниматься военными делами». Таким образом царская сиссития в походе должна была включать в свой состав не менее 10 человек (полемархов было 6 — по одному на каждую мору — там же, XI, 4)206. Труднее для понимания второй отрывок (XIII, 6, 7). В бою царь вместе с отрядом воинов первой моры находится обычно в центре построения, между двумя морами. «Тех же, кого следует поставить при них, выстраивает старшина государственной (палатки)» (ὁ πρεσβύτατος τῶν περὶ δαμοσίαν). В их числе: сотрапезники (σύσκηνοι) царя из «равных», прорицатели, врачи, главные флейтисты (войска) и если кто окажется из добровольцев». По мнению Олье207, Ксенофонт здесь снова и на этот раз в полном составе перечисляет лиц, принадлежащих к царской сисситии. Однако это не так. Из числа сотрапезников, названных в первом отрывке, здесь упомянуты только трое «равных» — «интенданты» армии. Полемархи на этот раз не названы, что вполне понятно: в бою каждый из них должен был находиться при своей море208. В целом οἱ περὶ δαμοσίαν, очевидно, представляют нестроевой элемент армии. Все они, по-видимому, кормятся на государственный счет и поэтому в походе прикреплены к особой государственной (штабной) палатке209.

В последней, XV главе своего трактата Ксенофонт говорит о почестях, которые воздавались царям в мирное время: «Если цари обедали (σκηνοῖεν) вне (дома)210, для них, по завету Ликурга, ставили общинную палатку, а на обеде давали двойную порцию — не для того, чтобы съедали вдвойне, но чтобы из этого могли почтить кого хотели. (Ликург также) дал им (право) избрать каждому по два сотрапезника, которых называют пифиями». Речь, таким образом, снова идет о царской сисситии. Однако на этот раз не назван никто из сотрапезников, упомянутых в первом отрывке: ни полемархи, ни трое «равных». Зато появляются новые — пифии. Объяснить это расхождение можно лишь тем, что царская сиссития мирного времени не тождественна сисситии походной. Пифии, о которых говорит также Геродот (VI, 57), представляли Спарту в сношениях с дельфийским оракулом. Религиозные функции спартанских царей общеизвестны. Их совместные с пифиями трапезы должны были представлять собой нечто вроде заседаний жреческой коллегии. Напротив, походная сиссития, как и в гомеровское время, служила местом военных советов. Выражение σκηνὴ δημοσία в последнем отрывке не является лаконским terminus technicus, как принято думать211, и не имеет ничего общего с δαμοσία в предыдущем отрывке. Этот последний термин встречается у Ксенофонта еще дважды (Hell., IV, 5, 8; VI, 4, 14) и каждый раз в его дорийской форме.

Σκηνὴ δημοσία и была царским фидитием в собственном значении этого слова. В отличие от походной сисситии в ней обедали оба царя вместе. Ксенофонт это подчеркивает (Hell, V, 3,20; также Plut. Ages., XX)212. Подобное же разграничение между гражданскими и военными сисситиями могло проводиться в Спарте и в более широком плане. Как было уже показано, фидитии не были тактическими единицами спартанской армии. Отсюда не следует, однако, что во время похода воины отдельных подразделений (например, эномотий) не могли объединяться в группы для устройства совместных трапез, подобных сисситиям мирного времени213.

  • 1. [В PMG правильно принято чтение θοίναις: в лаконском диалекте переход θ > φ неизвестен. Полная цитата: θοίναις δὲ καὶ θιάσοισιν / ἀνδρείων παρὰ δαιτυμόνεσσι πρέπει παιᾶνα κατάρχηνРед.].
  • 2. Об этом термине см. ниже, стр. 184 сл.
  • 3. H. van Effenterre. Inscriptions archaïques cretoises. BCH, LXX, 1946, стр. 597 [= H. van Effenterre, F. Ruzé. NOMIMA. Recueil d'inscriptions politiques et juridiques de l'archaïsme grec. I, Rome, 1994, № 81. — Ред.].
  • 4. Из следующих далее слов: «а называют их (гетерии) андриями», можно заключить, что Досиад не проводит грани между этими двумя терминами. Однако в надписях такого смешения терминов не наблюдается.
  • 5. Бильшовский (A. Bielschowský. De Spartanorum syssitiis, стр. 10) считает, что термин ἀνδρεῖα употреблялся в Спарте вплоть до Пелопоннесской войны, а затем был вытеснен термином φειδίτια. Нам эта гипотеза кажется бездоказательной. [Об орфографии см. подробнее с лит. в PCG II, р. 334 ad Antiphan. fr. 46. — Ред.].
  • 6. В кайбелевском издании Афинея (Т. I, 1923) дается чтение φιδίτια, хотя древнейший из кодексов (Марцианов) дает φειδίτια.
  • 7. Ср. Bielschowský. Ук. соч., стр. 22 сл.
  • 8. [В рукописи — συσκαν(ί)α; Мориц Шмидт в своем издании Гезихия, в соответствии с sing, τὸ συσσίτιον, исправляет на συσκανία, ср. это слово у Гипподама Милетского, Stob. IV, 1, 94, vol. III, p. 32, 13 Hense. — Ред.].
  • 9. Συσκήνια встречается у Ксенофонта только один раз (Resp. Lac., V, 2) в довольно расплывчатом значении ʻколлективного образа жизниʼ (на это указывает противопоставление: οἴκοι σκηνοῦντες (sc. ἄλλοι Ἕλληννες) — τὰ συσκήνια). Термин φιλίτια напротив, имеет более конкретное значение — ʻпомещение для совместной трапезыʼ (ibid., III, 5; V, 6; ср. Hell., V, 4, 28).
  • 10. По всей вероятности, автор «Лакедемонской политии» опасался вызвать у своих читателей ассоциации с глаголом φείδομαι (ʻэкономитьʼ, ʻжадничатьʼ). Между тем задачей Ксенофонта было выставить в наиболее привлекательном свете систему общественного питания в Спарте, противопоставив ее раздачам в Афинах и других городах. Подчеркивать «умеренность» спартанского стола для него не имело смысла. В более поздней литературе термин φιλίτια встречается только в некоторых кодексах «Политики» Аристотеля (II, 1271 а 27 [: гипотеза о замене λ на δ; ср. Schol. Plat. Critia, 112 b. - Ред.]). В остальном преобладает вариант φειδίτια или φιδίτια (так Arst. Rhet. III, 10,7; Athen., IV, 139 с слл.). В поздних лаконских надписях находим φειδείτια, φιδείτια (IG, V/l 150, 128, 155, 1507).
  • 11. G. Busolt. Griechische Staatskunde. II. München, 1926, стр. 755, прим. 1; E. Kirsten. Die Insel Kreta, стр. 132; M. Guarducci. Note di antichità cretesi, стр. 438; A. Semenoff. Antiquitates iuris publici Cretensium. СПб., 1893, стр. 98, прим. 2; M. P. Nilsson. Die Grundlagen des spartanischen Lebens, стр. 318.
  • 12. Чужеземцы, о которых говорят Досиад и Пиргион, таким образом, были как бы приквартированы к отдельным гетериям. Так же можно понять и Аристотеля (ibid.): «Первыми угощают чужеземцев. А после них предлагают четыре доли архонту». Помимо помещения для обедов (андрия), каждая гетерия могла иметь свою спальню (койметерий), в которой, вопреки категорическому утверждению Досиада, могли спать не только чужеземцы, но также и граждане до определенного возраста (в Спарте молодые люди, уже вступившие в брак, продолжали ночевать вместе со своими сверстниками в фидитиях, может быть, до 30 лет, см. Plut., Lyc. XV; М. P. Nilsson. Die Grundlagen, стр. 315; H. Jeanmaire. Couroi, стр. 423). Все это не исключает того, что в каждом городе мог существовать и центральный общегородской андрий — здание, аналогичное афинскому пританею или же царскому фидитию в Спарте, в котором устраивались праздники, приемы знатных гостей, а также обеды высших городских магистратов (см. SGDI, III, 2, 5040, 38 сл.). В поздней надписи из Миласы (SGDI, III, 2, 5163а 6) упоминается помещение, специально предназначенное для приема чужеземцев (τὸ ζενοτρόφιον).
  • 13. См. комментарии Гвардуччи в указанном издании.
  • 14. Слова надписи можно понять в том смысле, что некоторые гетерии в полном своем составе должны были нести пограничную службу и, таким образом, представляли собой подразделения гражданского ополчения Дрероса (см. М. Guarducci. Ук. соч., стр. 437).
  • 15. R. F. Willetts. Aristocratic Society in Ancient Crete, стр. 23.
  • 16. См. J. G. Frazer. Pausanias' Description of Greece. III. L., 1898, стр. 324; F. Bölte. Sparta (Topographie). RE, Hbd. 6, 1929, стб. 1355; К. M. Т. Chrimes. Ancient Sparta, стр. 317; A. W. Gomme. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. Oxford, 1945, стр. 100.
  • 17. В древнейших Афинах было 360 лесх (Procl. ad Hesiod. Op. 491), что соответствует засвидетельствованному в источниках числу афинских родов. В IV в. лесхами называли общественные здания в демах (см. IG, II, 1055, ср. 1074).
  • 18. За основу своих подсчетов Краймс принимает число слуг в сисситии (12-13 человек на гетерию). См. К. М. Т. Chrimes. Ук. соч., стр. 235, ср. стр. 237. По всей вероятности, в разных городах и в разное время численность гетерий могла сильно колебаться.
  • 19. A. Bielschowský. Ук. соч., стр. 29 слл.
  • 20. См. G. F. Schoemann, ad loc. в издании: Plutarchus. Agis. Gryphiswaldiae, 1839.
  • 21. Краймс (Ук. соч., стр. 245) в духе своей концепции об абсолютном тождестве организации союзов на Крите и в Спарте начисто отвергает показания Плутарха о фидитиях из 15 человек, считая, что эта цифра определяет численность какой-то коллегии магистратов, тогда как фидитии подобно гетериям не могли насчитывать менее сотни человек каждый.
  • 22. По мнению Краймс (Ук. соч., стр. 429 сл.), к разделу была предназначена не вся долина Еврота, а только небольшая территория к северу от Спарты по лаконо-аркадской границе. Авторы проекта аграрной реформы, как думает Краймс, имели в виду не мыс Малею, образующий крайнюю южную оконечность Лаконии, а местность, носящую то же самое название на северной границе Спарты (см. Xen. Hell., VI, 5, 24). Заметим, однако, что цифры в проекте Агиса (4500 наделов на граждан и 15000 для периеков) ровно в два раза меньше тех цифр, которые приводит Плутарх, говоря о земельном переделе Ликурга (Lyc., VIII). Наиболее естественно было бы объяснить это соотношение тем, что в древности максимальные цифры, определяющие численность спартанских и периекских наделов, которые Плутарх приписывает Ликургу, включали как лаконские, так и мессенские клеры во времена наивысшего могущества Спарты, тогда как цифры в проекте Агиса были выведены на основании этих максимальных цифр, но со скидкой на потерю Мессении (см. ниже, Гл. IV, прим. 26). Кроме того, размеры территории, пригодной под обработку, в районе, указанном Краймс, — слишком незначительны, чтобы прокормить 4500 человек (Краймс выводит совершенно неправдоподобную цифру 150 миль2, т. е. около 39 000 га, тогда как общая площадь спартанских клеров в Лаконии, по максимальному расчету Жарде (A. Jardé. Les céréales dans l'antiquité grecque. I. P., 1925, стр. 110 слл.), не могла превышать 100 000 га).
  • 23. [В. Г. Борухович справедливо указывает, что «предлог κατὰ употребляется... с числительными тогда, когда нужно указать на приблизительный характер данных»; кроме того, предлагаемое Ю. В. деление фидитий на младшую и старшую группы «не засвидетельствовано источниками. Вполне понятно, почему здесь число членов в фидитиях названо приблизительно: оно постоянно менялось... в связи с теми изменениями, которое претерпевало число граждан Спарты. В классическую эпоху спартанское войско делилось на 6 мор, каждая мора на 4 лоха. В бой шли первые два лоха каждой моры; третий лох, состоявший из стариков, и четвертый, состоявший из юношей, должны были защищать город. Таким образом, в спартанском войске существовали три возрастные группы, а не две; начало военной службы в Спарте совпадало со вступлением в фидитий, как показывает Ю. В. Андреев на стр. 193 диссертации (здесь стр. 119 слл.). Изменение числа полноправных спартиатов не могло не отразиться на численности фидитиев» — Ред.]
  • 24. Аристотель (Polit., II, 1272а 21) присоединяет к мужчинам и мальчикам также и женщин (ἐκ κοινοῦ τρέφεσθαι πάντας, καὶ γυναῖκας καὶ παῖδας καὶ ἄνδρας). Платон, напротив, видит серьезное упущение законодателей Крита и Спарты в том, что они не пытались вовлечь в сисситий женщин и оставили, таким образом, большую часть человеческого рода «неузаконенной» (ἀνομοθέτητον — Leg., 780 Е). Утверждение Платона звучит достаточно категорично и не поддается никаким иным толкованиям. Свидетельство Аристотеля, с другой стороны, допускает такое широкое толкование. Можно, например, предположить, что участники сисситий не съедали всю причитающуюся им порцию прямо на обеде, а приносили какую-то часть домой и отдавали семьям (ср. Plut., Lyc., XXVI). Тем не менее, эпизодическое участие женщин в обедах гетерий не исключено. Более того, они могли играть в них довольно важную роль в качестве слуг или должностных лиц. Так, Досиад упоминает о женщине-председательнице сисситии (F 2 у Athen., IV, 143 b-d, ἡ προεστηκυῖα τῆς συσσιτίας γυνή). В ее ведении находился штат прислуги. Она же распределяла лучшие куски между наиболее заслуженными из числа сотрапезников (ср. титул θοιναρμόστρια в спартанских надписях: IG, V/1, 589, 592, 606 и др.). Эта любопытная деталь сближает гетерии с родовыми мужскими союзами, в которых роль женщины — хозяйки дома могла быть довольно значительной. (Ср. надпись из Силлиона в Памфилии, S. Luria. Burgfrieden in Sillyon. «Klio», 37, 1959, стр. 336). У северноамериканских индейцев, мужские союзы которых, как указывалось выше, довольно тесно связаны с родовой организацией, женщины зачастую допускаются даже в общества с сугубо военной окраской (см. R. Н. Lowie. Indians of the Plains. N. Y. — L., 1954. стр. 96).
  • 25. По словам Досиада (F 2 у Athen., IV, 143 b), каждая сиссития имела свой штат прислуги, во главе которого стояла упомянутая уже женщина-председательница. Ей помогали обычно трое или четверо человек «из числа общинных слуг» (τῶν δημοτικῶν). Каждый из них, в свою очередь, имел еще двух помощников, так называемых καλοφόροι. Выражение δημοτικός в тексте Досиада нередко переводят в его обычном значении — «человек из народа» (см., например, в переводе Афинея С. В. Gulick. Vol. 2. L., 1928). Нам, однако, кажется более предпочтительным другое понимание: «слуга общины», «демиург» (ср. δημοτικά в значении «общественные дела», «общественные средства» и т. д. — Alciphr. I, 4; Dionys. Hal., VII, 63). Социальное положение этих слуг можно, очевидно, уподобить положению поваров (μαγεῖροι) в спартанских фидитиях. Эта должность была в Спарте наследственной и исполнялась, по всей вероятности, свободными людьми. Геродот (VI, 60) ставит поваров в один ряд с вестниками, к которым он в другом месте (VII, 133 слл.) причисляет известный род Талфибиадов. У них были свои культы (Demetr. Sceps. fr. 10 Gaede у Athen., IV, 173 f). Как и спартанские повара, общинные слуги в критских сисситиях были, вероятно, специалистами своего дела и занимались преимущественно приготовлением обедов, тогда как мальчики использовались в качестве прислуги во время обеда (ср. Od., I, 141 слл.).
  • 26. См., например, G. Glotz et R. Cohen. Histoire grecque. I, стр. 359; H. Michell. Sparta, стр. 283.
  • 27. Термин μικκι(χι)ζόμενος, встречающийся также в латинских надписях, по всей вероятности, представляет собой производное от лакедемонского μικκός (-μικρός, см. Е. Bourguet. Le dialecte Laconien, стр. 104). Происхождение термина ῥωβίδας неясно.
  • 28. М. P. Nilsson. Die Grundlagen des spartanischen Lebens, стр. 309 слл.; G. Busolt. Griechische Staatskunde. II, стр. 695, прим. 2; стр. 696, прим. 3. А. М. Woodward. В кн.: The Sanctuary of Artemis Orthia at Sparta. Ed. R. M. Dawkins. L., 1929, стр. 286. кн.: The Sanctuary of Artemis Orthia at Sparta. Ed. R. M. Dawkins. L., 1929, стр. 286. Сходной точки зрения придерживается и Жанмэр (Couroi, стр. 505 сл.), хотя он предпочитает считать иренами юношей 16 лет и старше.
  • 29. Для того, чтобы объяснить выражение Плутарха: οἱ ἔτος ἥδη δεύτερον ἐκ παίδων γεγονότες, Нильссон допускает что между 13 и 14 годами устраивался интервал и мальчики на один год освобождались от муштры в агелах. Это, однако, выглядит явной натяжкой, в которой к тому же нет никакой необходимости: как указывает Краймс (Ук. соч., стр. 89) слова Плутарха можно перевести просто «на следующий год после того, как они перестанут быть мальчиками».
  • 30. К. М. Т. Chrimes. Ук. соч., стр. 86 слл.
  • 31. См. публикацию в кн. «The Sanctuary of Artemis Orthia at Sparta», стр. 292 слл., также IG, V / I, 252-356. Бо́льшая часть надписей относится к римскому времени (в основном к периоду династии Флавиев). Однако, как правильно полагает Краймс (там же), термины, обозначающие возрастные группы, не могли быть изобретены в этот поздний период и восходят к классической системе спартанского воспитания.
  • 32. Термины, обозначающие возрастные градации, встречаются также в списках спартанских магистратов времени Империи.
  • 33. На это указывает местоимение οὗτος. Схолиаста, напротив, можно понять только в том смысле, что эфебия в Спарте оканчивалась с наступлением 20 лет.
  • 34. Нильссон (Ук. соч., стр. 312) считает, что так назывались только ирены, стоящие во главе агел. Ближе к истине стоит, как нам кажется, Карштедт (Griechische Staatssrecht. I, стр. 343, прим. 4), который видит в πρωτεῖραι молодых людей, первый год состоящих в классе иренов.
  • 35. Гипотеза Краймс находит свое подтверждение в глоссе на полях одного манускрипта Страбона, в которой приводятся те же самые названия возрастных градаций, что и в Λέξεις, однако, фраза: ἐφηβεύει μὲν γὰρ παρὰ Λακεδαιμονίοις ὁ παῖς ἀπ᾽ ἐτῶν ιδ´ μέχρι κ᾽, не замыкает перечисление, а, наоборот, начинает его.
  • 36. К. М. Т. Chrimes. Ук. соч., стр. 87, 91. Ср. А. М. Woodward. Excavations at Sparta. 1909. The Inscriptions. BSA, XV, 1908-1909, стр. 52.
  • 37. H. J. Marrou. Les classes d'âge de la jeunesse spartiate. REA, XLVIII, № 3-4, 1946, стр. 226.
  • 38. Так можно понимать слова Плутарха: μελλείρενας δὲ τῶν παίδων τοὺς πρεσβυτάτους, если допустить, что παῖδες обозначает здесь только один возрастной класс, а не всех эфебов в целом.
  • 39. См. А. Н. J. Prins. East African Age-Class System. Groningen, 1953.
  • 40. Краймс (Ук. соч., стр. 94) пытается объяснить это тем, что группа μικιζόμενοι в исключительных случаях могла привлекаться на военную службу, тогда как две предыдущие группы мальчиков призыву не подлежали. Это объяснение нельзя, однако, признать убедительным.
  • 41. Ирены не только служили в спартанской армии, но и возможно занимали в ней высшие командные посты, как можно было бы заключить из Hdt., IX, 85, где иреном назван Амомфарет, командовавший в Платейском сражении одним из спартанских лохов. Правда, ἰρένας, ἰρένες в современных изданиях Геродота — конъектура взамен чтения кодексов ἱρέας, ἱρέες. Ряд исследователей отклоняет эту поправку на том основании, что молодые люди, не достигшие, во всяком случае, 30 лет и не имеющие всей полноты гражданских прав, не могли занимать столь ответственные посты (см. М. P. Nilsson. Ук. соч., стр. 308 слл.; Н. Diels. Herodot IX, 85 und die Irenes. «Klio», XIII, 1913, стр. 21 сл.; G. Busolt. Griechische Staatskunde. II, стр. 696, прим. 3) [Ср. R. F. Willetts. «Mnemosyne», N. S. XXXIII, 1980, стр. 212-211. — Ред.].
  • 42. Ксенофонт рассказывает здесь о своеобразном испытании, которому подвергались спартиаты после обеда в фидитиях: «Возвращаться домой они должны пешком и (при этом) постараться не свалиться от выпитого, зная, что не останутся там, где они обедали и что ночью каждый должен вести себя, как и днем. Ибо до тех пор, пока (спартиат) считается военнообязанным (τὸν ἔτι ἔμφρουρον), ему запрещено пользоваться в дороге факелом». К значению лакон. ἔμφρουρος см. Xen., Resp. Lac., XIII, I; Hell., II, 4, 29; III, 2, 23; IV, 7, I; V, I, 29; VI, 4, 17; cp. ἄφρουρος Arist., Polit., II, 1270 b.
  • 43. Плутарх (Lyc., XXVI), правда, рассказывает, что члены герусии, достигшие уже 60 лет, продолжали посещать свои фидитии и получали там двойную порцию. Можно допустить, что геронты сохраняли в фидитиях права «почетных членов», не участвуя, однако, систематически в их обедах. Не исключена и другая возможность: источник, которым пользовался Плутарх, имел в виду лесху, а не обычный фидитий. В любом случае свидетельству очевидца Ксенофонта должно быть оказано предпочтение.
  • 44. Девушка считалась совершеннолетней (ἐβίονσα), начиная с 12 лет (ГЗ, XII, 7). Уиллетс допускает, что и у мужчин физическая зрелость определялась примерно тем же возрастом (Ук. соч., стр. 7 слл.).
  • 45. Такая же связь существовала в Спарте между фидитиями и гимнасиями (см. Xen., Resp. Lac., V, 8-9).
  • 46. R. F. Willetts. Aristocratic Society in Ancient Crete, стр. 12. Жанмэр (Ук. соч., стр. 426) не находит никакой принципиальной разницы между дромеями и агеластами (эфебами), считая, что воспитание в агелах продолжалось до 27 лет. Эта точка зрения не встречает, однако, поддержки в источниках. См. также DHR, I, 2, стр. 408; J. Kohler, Е. Ziebarth. Das Stadtrecht von Gortyn. Göttingen, 1912, стр. 57.
  • 47. Словарь Лидделла — Скотта дает лишь этимологическое значение термина δεκάδρομοι — «участники десяти состязаний». О его внутреннем содержании см. Е. Kirsten. Die Insel Kreta, стр. 129, прим. 26; R. F. Willetts. Ук. соч., стр. 13, прим. 2. Гвардуччи восстанавливает в ГЗ аналогичный термин πεντεκαιδεκάδρομος (IС, IV, 72, XI, 54).
  • 48. См. ниже, стр. 200 сл.
  • 49. J. Kohler, Е. Ziebarth. Ук. соч., стр. 46; J. Oehler. Kreta. RE, Hbd. 22, 1922, стб. 1818; E. Kirsten. Ук. соч., стр. 129; Н. .Jeanmaire. Ук. соч., стр. 425 сл.
  • 50. К. М. Т. Chrimes. Ук. соч., стр. 237 сл. В IV в., к которому относится свидетельство Эфора, агелы в критских городах находились, как думает Краймс (стр. 219 сл.), под «твердым контролем государства» и, по существу, мало чем отличались от обычной греческой эфебии. В это время воспитание в агелах было общеобязательным для всех граждан, стоящих выше класса апетеров. В более ранний («феодальный») период именно этот последний класс служил основным резервуаром для пополнения агел. Те апетеры, на которых падал выбор предводителя агелы, переходили в более высокий класс ἀγελαῖοι и получали гражданские права (Там же, стр. 228 слл.).
  • 51. Там же, стр. 220.
  • 52. Не исключено, что эти зависимые от предводителя агелы юноши не принадлежали к сословию граждан, а были апетерами или даже рабами (кларотами) подобно мофакам в Спарте (см. о них ниже, стр. 137 слл.). Однако автоматическое получение ими гражданских прав после выхода из агелы маловероятно.
  • 53. DHR, I, 2, стр. 412; G. Busolt. Griechische Staatskunde, II, стр. 754.
  • 54. Некоторые исследователи считают, что присяга произносилась не при выходе из агелы, а наоборот, при вступлении в нее. Свобода (G. Busolt. Griechische Staatskunde, II, стр. 754, прим. 1), аргументируя этот взгляд, указывает, что названная в надписи цифра 180 эфебов, приносящих присягу, слишком велика для такого маленького городка, как Дрерос, если допустить, что имеются в виду эфебы только одного выпуска. Объяснение, которое Свобода предлагает взамен, едва ли приемлемо. По его мнению, присяга принималась одновременно у всех четырех (?) выпусков в момент вступления в агелу самого младшего из них. Однако это предположение не вяжется с представлением, которое, по-видимому, разделяет и сам Свобода, о том, что космы приводили эфебов к присяге каждый год, как это видно из других надписей того же периода (см., например, IС, I, XIX, 1). В других городах (это отмечает и Свобода) к присяге приводили эфебов уже вышедших из агелы. На это указывает выражение [τὰν ἀγέ]λαν τὰν τόκα ἐσδυομέναν в договоре между Маллой и Литтом (IС, I, XIX, 1 стк. 16 сл.). Но аналогичное выражение мы находим и в Дреросской присяге (С, стк. 12: τὰν ἀγέλαν τοὸς τόκα ἐγδυομένους). Свобода ссылается на глоссу в словаре Гезихия: ἐκδύς· ἐξελθώνv. Несколько иначе понимает это выражение Диттенбергер (Syll.3, 527, adn. 31). По его мнению, эфебы, принося клятву, должны были снять с себя оружие и пояс (отсюда термин πανάζωστοι в той же надписи, А, стк. 11 сл.). Против — Бласс (SGDI, III, 4952). Гвардуччи принимает точку зрения Диттенбергера, считая, что присяга приносилась при выходе из агелы (ср. прим. к IС, I, XVI, стк. 20 сл.). См. также R. F. Willetts. Ук. соч., стр. 120 слл.
  • 55. G. Busolt. Ук. соч. II, стр. 943 сл.; 960 слл.
  • 56. Дарест и Гвардуччи переводят это выражение «из любой семьи» (DHR, I, 2, XVII; IС, IV, 72; ср. J. Kohler, Е. Ziebarth. Ук. соч., стр. 25).
  • 57. Первый раз мальчик представлялся фратерам своего отца уже на первом году жизни. Это представление происходило во время праздника Апатурий и сопровождалось жертвоприношением (так наз. μεῖον). Второе представление, за которым вскоре следовало внесение в списки фратрии, совершались также во время Апатурий на третий день праздника и называлось κούρειον. Оно сопровождалось посвящением Артемиде пряди волос мальчика (см. Hesych. κουρεῶτις; также декрет фратрии Демотионидов, DHR, II, 1, XXIX). В каком именно возрасте совершался этот обряд, точно неизвестно, но, по всей вероятности, еще до начала эфебии (см. G. Busolt. Ук. соч., II, стр. 961, прим. 1).
  • 58. G. Busolt. Ук. соч., стр. 943.
  • 59. R. F. Willetts. Ук. соч., стр. 65 сл.
  • 60. Прямые подтверждения этой гипотезы в критских надписях отсутствуют. Уиллетс ссылается на Demosth., XLIV, 43, откуда следует, что в Афинах IV в. усыновляемый мог быть ближайшим родственником усыновителя, хотя неясно, было ли это правилом. Кроме того, Уиллетс сам противоречит себе, утверждая (стр. 63, со ссылкой на Томсона), что первоначально усыновление производилось родом, а не семьей и, следовательно, усыновляемый не мог быть сородичем своего приемного отца.
  • 61. В Афинах усыновление лишало усыновляемого прав на имущество его настоящего отца (Isaeus, VII, 24; IX, 2; 33; XI, 45; Dem., XLIV, 26).
  • 62. D. Comparetti. Le leggi di Gortina. «Monumenti antichi». III. 1893, стр. 234. Ср. R. Dareste, DHR, I, 2, стр. 423; R. F. Willetts. Ук. соч., стр. 68.
  • 63. [...ἀλλ᾽ ἁρπαγῆι· συ[- - -] cod. rescr. Vat. В тексте лакуна примерно в 30 букв. — Ред.].
  • 64. [φίλοι употреблено почти терминологически, ср. русск. дру́жки. — Ред.].
  • 65. [πορεύεσθαι τὴν τεταγμένην ὁδόν, очевидно — метафорически. — Ред.].
  • 66. [Лакуна в тексте. — Ред.].
  • 67. [Перевод выверен по последнему изданию Страбона — Strabon. Géographie. Т. VII (Livre X). Texte établi et traduit par Fr. Lasserre. Paris, 1971 (Coll. Budé). — Ред.].
  • 68. К. M. Т. Chrimes. Ук. соч., стр. 227.
  • 69. Жанмэр (Couroi, стр. 453) высказывает подобную же мысль. Однако, в отличие от Краймс, он видит в κλεινοί лишь младшую возрастную группу («пажей») внутри сословия «всадников». В действительности, объединение, носившее в Спарте и на Крите это название, не было сословием в отличие от «всадников» в ионийских городах (см. ниже, стр. 214 слл.).
  • 70. К. М. Т. Chrimes. Ук. соч., стр. 225 сл.
  • 71. G. Busolt. Ук. соч. II, стр. 746; Е. Kirsten. Ук. соч., стр. 149; Л. Н. Казаманова. Очерки социально-экономической истории Крита, стр. 95. Ср., однако, U. Kahrstedt. Staatsgebiet und Staatsangehörige in Athen. Stuttgart — В., 1934, стр. 351. Об отношении гетерий к так называемым «стартам» см. ниже, стр. 144 сл.
  • 72. Е. Bethe. Die dorische Knabenliebe. RhM., 1907, 62.
  • 73. Кроме примеров, которые приводит Бете, можно сослаться на упоминавшееся выше «рабство мальчиков» в Австралии. Много общего можно найти между умыканием мальчиков на Крите и обычаями туземцев о. Бугенвиль в Меланезии. Распространенный здесь обычай матазезе (или Рук-Рук) заключается в том, что взрослый мужчина отбирает одного или нескольких мальчиков (так называемых матазезе) и уводит их из деревни далеко в лес, в специально отведенное для этого место, где обычно строится для их совместной жизни особая хижина. Особой честью считается быть избранным матазезе вождя. Мальчик остается со своим опекуном в лесу до тех пор, пока волосы у него на голове не отрастут настолько, что смогут держать в вертикальном положении шляпу, особой тыквообразной формы, по которой можно узнать матазезе. После этого мальчик и его взрослый покровитель возвращаются в деревню, где устраивается по этому случаю продолжительный пир (см. R. Parkinson. Dreissig Jahre in der Südsee. Stuttgart, 1907, стр. 657 слл.). Довольно вероятно, что, как полагает Уиллетс (Ук. соч., стр. 14), похищенные мальчики на Крите во время их двухмесячного пребывания за городом назывались σκότιοι (см. Hesych. ἀπάγελοι· σκότιοι), проходя как бы испытательный срок перед поступлением в агелу (ср. Jeanmaire. Couroi, стр. 426).
  • 74. На Кавказе притворная стычка между представителями рода аталыка и родственниками и друзьями отца воспитанника предшествовала возвращению последнего в отеческий дом (Косвен. Аталычество, стр. 109). Похищение воспитанника аталыком практиковалось у адыгов и кабардинцев (Там же, стр. 107).
  • 75. М. О. Косвен. Ук. соч., стр. 109.
  • 76. См. Косвен. Что такое кунацкая? В сб.: «Этнография и история Кавказа», стр. 128 сл.; Е. М. Шиллинг. Кубачинцы и их культура. «Доклады и сообщения истфака МГУ». Вып. 6, 1947.
  • 77. Ср. Aelian. De nat. an. IV, 1.
  • 78. Отношения этого рода ближе напоминают брачный союз аристократических семей, нежели отношения типа клиентелы или вассалитета, которые усматривает здесь Краймс. Из рассказа Эфора не следует, что общественное положение мальчика было обязательно ниже общественного положения его похитителя. Они могли быть и равны друг другу. Заметим, что схема, предложенная Краймс, невозможна не только по внешним, но и по внутренним причинам. Ἐραστής, по словам Эфора, набирал свою агелу, сам еще будучи мальчиком. Похитить возлюбленного он мог, уже став взрослым человеком. Но возлюбленный, в свою очередь, должен был поступить в агелу, которая уже не могла быть агелой его любовника, и таким образом, по логике системы, попал бы в другую гетерию.
  • 79. К. М. Т. Chrimes. Ук. соч., стр. 245.
  • 80. Ук. соч., стр. 221 сл.
  • 81. Там же, стр. 223 слл.
  • 82. Заметим, что если на Крите несколько агел могли в полном своем составе войти в ту или иную гетерию, то для Спарты такая возможность исключена ввиду малочисленности отдельных фидитиев (не более 15 человек по Плутарху. Краймс, правда, отвергает и это его свидетельство).
  • 83. К. М. Т. Chrimes. Ук. соч., стр. 110. Краймс объясняет эту приниженность положения казенов тем, что их матери были «чужеземками», хотя отцы могли пользоваться гражданскими правами в Спарте.
  • 84. Там же, стр. 102 слл.
  • 85. К. М. Т. Chrimes. Ук. соч., стр. 222. По мнению Краймс (Там же, стр. 353 сл.), термин «спартиаты» в наших источниках относится не к гражданам Спарты вообще, а только к определенной их прослойке, имевшей доступ к государственным должностям. Для доказательства этого парадоксального утверждения Краймс ссылается на Ксенофонта (Hell., III, 3, 5), по словам которого доносчик, сообщивший эфорам о заговоре Кинадона, смог насчитать среди свыше четырех тысяч людей, находившихся одновременно на спартанской агоре, лишь около 40 спартиатов, кроме царя, эфоров и геронтов. Краймс заключает отсюда, что в период, к которому относится рассказ Ксенофонта, четыре с лишним тысячи граждан могли постоянно участвовать в народном собрании Спарты. Эта догадка, однако, совершенно произвольна. Из дальнейшего (см. ibid., III, 3, 6) видно, что бо́льшую часть людей, присутствовавших на агоре, составляли илоты, периеки, неодамоды и гипомейоны, т. е. неграждане. И у Ксенофонта, и у других авторов спартиаты, как правило, противопоставляются одному из этих сословий, отнюдь не каким-то другим категориям граждан (см., например, Hdt., II, 28; Thuc., IV, 8).
  • 86. См. G. Busolt. Griechische Staatskunde. II, стр. 655 сл. На второй из этих элементов (земельную собственность) указывает известное свидетельство Аристотеля (Polit., II, 1271а 29 сл.) о том, что гражданские права спартиатов зависели от регулярности их взносов в сисситии. Карштедт (Griechisches Staatsrecht, I, стр. 42) отрицает необходимость происхождения от законного брака, ссылаясь на сообщения ряда источников об обмене женами и т. п. пережитках группового брака в Спарте. На существование особой прослойки незаконнорожденных указывает, однако, Ксенофонт (Hell., V, 3, 9).
  • 87. Некоторые поздние авторы утверждают, что воспитания в одной из агел было вполне достаточно для того, чтобы получить гражданские права в Спарте (см. Stob., IV, 40, 8, III, p. 745, 2 Hense; Aelian., Var. hist., XII, 43; Plut. Inst. Lac., 22). Однако, в сопоставлении с более авторитетным свидетельством Филарха эти утверждения выглядят преувеличением (V. Ehrenberg. Μόθακες. RE, Hbd. 31, 1933, стб. 283).
  • 88. V. Ehrenberg. Τρόφιμοι. RE, Hbd. 13, 1939, стб. 675.
  • 89. Общеизвестный пример — сыновья самого Ксенофонта (Diog. Laert., II, 54).
  • 90. Многие видят в мофаках незаконнорожденных детей спартиатов и илотских женщин и отождествляют их поэтому с νόθοι τῶν Σπαρτιατῶν у Ксенофонта (см. U. Kahrstedt. Ук. соч., стр. 41 слл.; G. Busolt. Ук. соч. II, стр. 657; V. Ehrenberg. Μόθακες, стб. 382; Τρόφιμοι, стб. 675). Эту точку зрения убедительно оспаривает Лотце (D. Lotze. Μόθακες, «Historia», XI, 4, 1962, стр. 430 слл.; см. также К. Latte. Νόθοι. RE, Hbd. 33, 1936, стб. 1069). По его мнению, дети от смешанных браков свободных с рабами могли составлять определенный процент среди мофаков, но наряду с ними к этой же прослойке принадлежали и лица другого происхождения (например, дети обедневших граждан, которые могли получить гражданское воспитание только в качестве σύντροφοι).
  • 91. D. Lotze. Ук. соч., стр. 427.
  • 92. Плутарх (Lyc., XVI), рассказывая об обычае представления новорожденного старейшинам филы, сообщает между прочим, что осмотрев ребенка и найдя его физическое состояние удовлетворительным, они наделяли его землей из числа 9000 «ликурговых» клеров. От наличия клера зависели исправные взносы спартиата в фидитий. Поэтому наделение новорожденного землей (которая, очевидно, уже принадлежала его отцу) могло сопровождаться и припиской к одному из фидитиев.
  • 93. Естественным дополнением обычая совместного воспитания можно считать институт усыновления, который играл в дорийских государствах особую роль, позволяя небольшой части неграждан законным путем приобрести гражданские права, что, несомненно, должно было способствовать «обновлению крови» знатных семей. Как полагает Уиллетс (Ук. соч., стр. 65 слл.), главной целью усыновления в Гортине, как и в других греческих государствах, было обеспечение непрерывной мужской линии наследования семейного имущества. В этом случае трудно, однако, объяснить тот факт, что ГЗ разрешает усыновление при наличии законных детей мужского пола (X, 48 слл.). В Афинах существовал закон противоположного характера (см. Isaeus, II, 14; X, 9; Demosth., XLVI, 14).
  • 94. Краймс (Ук. соч., стр. 236) полагает, что никакой принципиальной разницы между спартанскими и критскими сисситиями не было: и там и здесь обеды устраивались в складчину без какой-либо помощи государства. Утверждая это, она без достаточных к тому оснований ставит под сомнение недвусмысленное указание Аристотеля.
  • 95. См. там же, 1271а 29 слл. Об этом месте подробнее см. ниже, стр. 148 слл.
  • 96. См. издания Зуземиля (Fr. Susemihl. Lpz., 1894), Ньюмена (W. L. Newman. Vol. II. Oxford, 1887), Иммиша (О. Immisch. Lpz., 1909 и 1929) и Обонне (J. Aubonnet. P., 1960).
  • 97. Cp. Ephorus F 149 у Strabo, X, 4, 16, C. 480: «Мальчикам он (законодатель) приказал ходить в так называемые агелы, а взрослым обедать вместе в сисситиях, которые они называют андриями (ἀνδρεῖα), чтобы более бедные (граждане) получали равную долю с богатыми, кормясь на государственный счет» (δημοσίᾳ τρεφόμενοι).
  • 98. G. Busolt. Ук. соч. II, стр. 755, прим. 1; Е. Kirsten. Ук. соч., стр. 130; см. также D. Lotze. Μεταξὺ ἐλευθέρων καὶ δούλων. В., 1959, стр. 8 сл.
  • 99. Такую версию дают два кодекса «Политики» — Лаврентианов и Урбинский (XV в.), которые Зуземиль относит к числу худших и, может быть, также Г — древнейший кодекс, известный, однако, только по латинскому переводу Вильгельма фон Мёрбеке (см. аппарат в издании Зуземиля, 1894).
  • 100. По мнению Краймс (Ук. соч. соч., стр. 234), Досиад был главным источником сведений о жизни Крита для Эфора, а через него — и для Аристотеля. Однако, этот автор едва ли может быть датирован временем раньше III в. до н. э. (см. U. de Wilamowitz-Moellendorff. De Lycophronis Alexandra commentatiuncula. Gryphis-waldiae, 1883, стр. 12).
  • 101. См. аппарат в изд. Кайбеля, т. 1, 1923. Восстановления, которые предлагают сам Кайбель и Деруссо (А. М. Desrousseaux. Observations critiques sur les livres III et IV d'Athénée. P., 1942), кажутся нам менее убедительными.
  • 102. Так понимает выражение Кайбель (ad loc.). Ср. выражение Δεκελειῶν οεκος в афинской надписи IV в. до н. э. (DHR, II, 1, XXIX, 33).
  • 103. G. Busolt. Ук. соч. II, стр. 755, прим. 1; E. Kirsten. Ук. соч., стр. 130 слл. Ср. К. М. Т. Chrimes. Ук. соч., стр. 232; К. Latte. Kollektivbesitz und Staatsschatz in Griechenland. «Nachr. Akad. Wiss. Göttingen, Philolog.-hist. Klasse», 1946/47, стр. 67, прим. 4.
  • 104. M. Guarducci. Intorno alla decima dei cretesi. «Riv. Fil». N. S., XI, 1933, стр. 488 слл.
  • 105. Гвардуччи следует здесь де Санктису (G. De Sanctis, Epimetron к статье Guarducci. Ordinamenti dati da Gortina a Kaudos. «Riv. Fil.» N. S., VIII, 1930, стр. 485). Последний анализирует надпись III в. до н. э. (IС, IV, 184), содержащую договор Гортины с подвластной ей общиной на острове Кавдос. Жители Кавдоса обязуются платить Гортине 1/10 своих доходов, кроме доходов от скотоводства, огородничества и таможенных пошлин (τῶν γιννομένων πάντων ἐν τᾶι χώραι δεκάταν καθὼς οἱ Γορτύνιοι). Из последних слов Де Санктис заключает, что в это время гортинцы платили своему государству подать в размере 1/10 от своих доходов, которая поступала в сокровищницу храма Аполлона Пифийского, служившую, по всей вероятности, государственной казной (см. стк. 19 той же надписи). Эта необычная для греческого полиса финансовая система могла развиться, как полагает Де Санктис, под влиянием экономики эллинистических государств, но на базе местной критской традиции коллективных обедов граждан. Десятина, которую прежде граждане Гортины платили в кассу своей гетерии, теперь вносилась непосредственно в государственную казну и, таким образом, превратилась в настоящий налог. Эта гипотеза в отличие от весьма путаных рассуждений Гвардуччи о двух десятинах представляется нам вполне убедительной (ср. Kirsten. Ук. соч., стр. 132 сл.; Willets. Ук. соч., стр. 139 сл.; Latte. Ук. соч., стр. 70 сл.).
  • 106. На это указывает сама Гвардуччи (см. примечания к надписи в IС).
  • 107. См. Е. Kirsten. Ук. соч., стр. 133, 152, прим. 12. О стартах и филах см. ниже, стр. 201 сл., прим. 58.
  • 108. G. Manganaro. Iscrizione opistographa di Axos con prescrizioni sacrali e con un trattato di symmachia. «Historia», XV, 1, 1966, стк. 13 слл.: Αἴ τις τᾶ(ν) νῦν κοσμιό[ντ]ων ἢ ἀπόκοσμος τα[...]ιλ ἢ ἀλλαῖ θείη τὰν ἱαρηίαν ἢ τὸ τέμενος ἀτελήτο, μὴ ἀκέσασθαι πρὶν τῶι Δηνὶ τῶι Ἀγοραίωι ἑκατὸμ βοῦς καταθύσας, πάρβιος αὐτοῦ ἀβλοπίαι, ὡς τ᾽ ἐπὶ πυτίο{οι}ις ταῖ(ς) ἐταιρηίαις δαττάμενος... Характерно, что ответственность за упущения при совершении обряда возлагается не только на действительных космов, но и на отставных (ἀπόκοσμος). Очевидно, такого рода наказания должностных лиц в Аксосе и в других городах Крита были системой, служа немалым подспорьем в устройстве обедов гетерий.
  • 109. R. Dareste, DHR. II, 1, стр. 234; Е. Kirsten. Ук. соч., стр. 133, прим. 35; М. Guarducci в IС; R. F. Willetts. Καρποδαῖσται. «Philologus», 105, 1961, стр. 145.
  • 110. Ср. Е. Kirsten. Ук. соч., стр. 133, прим. 35; М. Guarducci. IС, ad loc.; К. Latte. Ук. соч., стр. 68.
  • 111. Отголоском такого рода узаконений в Гортине и других городах Крита следует, может бьггь, считать Plat., Leg. VIII, 847 Е — 848 А-С. Об этом месте подробнее см. ниже, стр. 156 сл.
  • 112. Раздел производился, вероятно, раз в год — сразу после сбора урожая. В противном случае хозяин мог бы продать свои «излишки», а найти деньги было гораздо труднее. В Спарте, напротив, взносы в сисситии, как указывает Плутарх (Lyc., XII), были ежемесячными.
  • 113. Некоторое удивление вызывает то обстоятельство, что перечисление продуктов в начале надписи дается без обозначения мер. Если допустить, что это обозначение осталось в утраченной части декрета, как объяснить, что вино и фиги измеряются в одних и тех же единицах? Нельзя ли предположить, что норма в две меры фиг и три меры вина представляет собой лишь часть шкалы, устанавливающей размеры взносов пропорционально, скажем, размерам земельных участков граждан? Если это так, различия в организации сисситий в Гортине V в. до н. э. и в Литте III в. до н. э. (в изображении Досиада) были менее значительны, чем можно судить на основании уцелевшей части надписи.
  • 114. Любопытную параллель этим словам Аристотеля находим в «Лакедемонской политии» Ксенофонта (X, 7): «Для всех тех, кто выполняет эти законы, он (Ликург) сделал государство как бы родным домом, не взирая ни на телесную слабость, ни на скудость имущества (οὐδὲν ὑπελογίσατο οὔτε σωμάτων οὔτε χρημάτων ἀσθένειαν). А если кто малодушно не захочет утруждать себя, выполняя законы, тот, как заповедал Ликург, не может более считаться одним из равных». Ксенофонт сам противоречит себе, утверждая в другом месте того же трактата (V, 9), что все спартиаты отличались завидным здоровьем. Ср. также свидетельство Плутарха об уничтожении физически неполноценных детей (Lyc., XVI). Отсюда можно заключить, что и в словах οὐδὲν ὑπελογίσατο... χρημάτων ἀσθένειαν следует видеть сознательное искажение действительного положения вещей и, может быть, скрытую полемику против обвинений государственного строя Спарты в «недемократичности».
  • 115. К. Fr. Hermann. Antiquitatum Laconicarum libelli quatuor. Marburg — Lpz., 1841, стр. 48; G. F. Schoemann. Griechische Altertümer. I. В., 1855, стр. 220; ср. G. Busolt. Ук. соч., стр. 659; U. Kahrstedt. Griechisches Staatsrecht. I, стр. 50 сл. В указанном месте гипомейоны поставлены в один ряд с илотами, периеками и неодамодами. Эта последняя категория, очевидно, также не принадлежала к полноправным гражданам и не была допущена в состав мужских союзов (ср. U. Kahrstedt. Ук. соч., стр. 46 сл.).
  • 116. A. Bielschowskу́. Ук. соч., стр. 46 сл.; ср. К. Fr. Hermann. Ук. соч., стр. 150; G. F. Schoemann. Ук. соч., стр. 21.
  • 117. A. Bielschowský. Ук. соч., стр. 25; см. также F. Hultsch. Griechische und römische Metrologie. В., 1882, стр. 534: L. Nissen. Griechische und romische Metrologie (Handbuch der klassischen Altertumswissenschaft). Bd. I. Nördlingen, 1886, стр. 700; О. Viedebannt. Forschungen zur Metrologie des Altertums. Lpz., 1917, стр. 70. Xoy (W. W. How and J. Wells. A Commentary on Herodotus. 2. Oxford, 1957, стр. 85), ссылаясь на Arist. Ath. Pol., X, откуда следует, что эгинские (фидоновские) меры относились к афинским (солоновским), как 12:13, отвергает эту точку зрения. Однако идентичность лаконского стандарта мер с так называемым «фидоновским» нельзя считать доказанной.
  • 118. Ср. Н. Michell. Sparta, стр. 291.
  • 119. См. W. W. How, J. Wells. Ук. соч., 2, стр. 85.
  • 120. Как полагает Бильшовский (Ук. соч., стр. 51 сл.), в источниках наблюдается некоторое замедление снижения численности спартиатов после Левктр. Если, по Геродоту, спартиатов было 8000 (Hdt., VII, 234), то в 371 г. их было всего 1200 (Xen. Hell., VI, 4, 15, ср. 17). Зато ко времени Аристотеля это число сократилось лишь на 200 человек (Polit., II, 1270а), а к моменту реформы Агиса спартиатов оставалось еще около 700 человек (Plut. Agis, V). Ненадежность этого аргумента очевидна. К тому же, из 700 человек, названных Плутархом, только 100 имели землю и оставались, по-видимому, гражданами. Прочие, вероятно, уже перешли в число гипомейонов и были спартиатами лишь по происхождению. Ср. P. Kiechle. Lakonien und Sparta. München — В., 1963, стр. 213. Вопрос о причинах уменьшения численности спартиатов не может быть решен в рамках настоящей работы. С уверенностью можно сказать лишь одно: этот процесс начался еще до Пелопоннесской войны. На это указывает знаменитый эпизод с пилосскими пленниками. В 418 г. число спартанских граждан по максимальному рассчету составляло 4000 человек против 8000 в 480 г. (см. L. Ziehen. Das spartanische Bevölkerungsproblem. «Hermes», 68, 2, 1933, стр. 218, прим. 1).
  • 121. [Лакуна в тексте Афинея. — Ред.].
  • 122. [Текст отчасти искажен, имеется еще одна лакуна. — Ред.].
  • 123. πρῶτον здесь лучше всего понимать, как вводное слово («прежде всего»; «во-первых»). В противном случае придется допустить, что сначала участникам трапезы подавали какой-то особый обед, который они ели каждый порознь, а затем уже начинался обед, о котором рассказывают и другие авторы.
  • 124. Если принять, что лаконская четверть вина равнялась 8 спартанским или 12 аттическим хоям (ежемесячный взнос в фидитий по Плутарху и Дикеарху), то получится огромный излишек в 114 аттических котил против 30, потребляемых ежемесячно по Геродоту. Излишек хлеба, остающегося от потребления (если считать 2 хойника, о которых говорит Геродот, аттическими, а 1 медимн, составляющий согласно тому же автору ежемесячный взнос, лаконской мерой), будет, напротив, совсем ничтожен — всего 12 аттических хеников. Приходится поэтому допустить, что в V в., при Геродоте, и взнос, и норма потребления вина в фидитиях были меньше, чем в IV в. Действительно, уже в начале Пелопоннесской войны дневной рацион спартиата составлял две котилы, по Фукидиду. Согласно Дикеарху, перед каждым из участников обеда ставился котон, который, очевидно, и был нормой потребления вина. Спартанский котон, по словам Крития (Laced. pol. FHG II 68 у Athen., XI, 483 b; Plut. Lyc., IX) представлял собой нечто вроде походной фляги. Он едва ли мог бы соответствовать своему назначению при вместимости не более котилы (0,27 л. Ср. Athen., XI, 483 е о котоне вместимостью в четыре котилы). Ср. W. W. How, J. Wells. Ук. соч., 2, стр. 85 сл.
  • 125. В это время в Спарте, по всей вероятности, начался, хотя и с большим опозданием, процесс вытеснения старых зерновых культур новыми коммерческими: виноградом, масличными и т. д. Этим изменениям должен был очень сильно способствовать переворот в спартанском землевладении, произведенный так называемой «ретрой Эпитадея» (начало IV в.). Свободное распоряжение землей развязывало экономическую инициативу землевладельцев, побуждало их к внедрению новых прогрессивных методов хозяйствования, новых культур, рассчитанных на рыночный спрос.
  • 126. Бильшовский (Ук. соч., стр. 26) считает, что эти излишки шли на питание мальчиков в агелах и на гостеприимство. Карштедт (Die spartanische Agrarwirtschaft. «Hermes», LIV, 1919, стр. 284) присоединяет сюда поваров и домашних илотов. Наконец, на те же средства кормились, очевидно, цари (Hdt., VI, 57) и их приближенные — пифии (Xen. Resp. Lac., XV, 5), геронты (Plut. Lyc., XXVI) и производились разного рода почетные выдачи (см., например, Plut. Ages., XXXIII).
  • 127. Карштедт (Ук. соч., стр. 282) считает, что эта доля была еще больше (около 20%), так как доход клера определялся количеством зерна, а не готовой муки.
  • 128. U. Kahrstedt. Griechisches Staatsrecht. I, стр. 338.
  • 129. Может быть, для того, чтобы печь на ней лепешки (см. примечания ad loc. в изд. С. В. Gulick. Т. II, L., 1928).
  • 130. А. М. Desrousseaux, ad loc. Штрафы в форме угощения еще недавно широко практиковались в мужских союзах Средней Азии (см. Г. Снесарев. Традиции мужских союзов у народов Средней Азии, стр. 175), О регламенте сисситий см. Plut. Lyc., XII.
  • 131. Насколько можно судить по уцелевшим отрывкам, сочинение Персея было выдержано в духе идеализации спартанских порядков, свойственной школе стоиков. См. Deichgräber. Persaios. RE, Hbd. 37, 1937, стб. 930.
  • 132. Полемон Периэгет (II в. до н. э.), которого Афиней первым цитирует в своей подборке (139 с; fr. 86 FHG III), называет пожертвования мяса и хлеба не ἐπάικλα, a просто ἄικλον. Афиней (140 c-d) вступает с ним в полемику и пытается доказать, что слово ἐπάικλα имело в Спарте два разных значения: 1) ячменные лепешки, политые маслом и завернутые в лавровые листья, которые служили главным образом пищей детей (παισὶ παρέχουσι или, может быть, πᾶσι — текст здесь неясен); 2) пшеничный хлеб и мясо, которое давали взрослым мужчинам в фидитиях после их основного обеда. Полемон, однако, — достаточно компетентный автор, очевидно хорошо разбиравшийся в тонкостях спартанского быта (Афиней сам его усердно использует, когда говорит о так называемых копидах, см. 138 е слл.). Заметим, также, что Дикеарх (древнейший из источников Афинея) не приводит местного названия пожертвований в фидитий, однако, указывает, что за ними следовало еще одно блюдо, которое называлось ἐπάικλα, откуда можно заключить, что сами пожертвования назывались ἄικλα, как и говорит Полемон. Сведения, которыми пользовались Дикеарх и Полемон, очевидно, восходят к IV в. до н. э., когда фидитии еще сохраняли свою классическую форму. Сфер, хотя и жил какое-то время в Спарте, будучи сподвижником Клеомена, этих старых фидитиев уже не застал, откуда и проистекают неточности в употреблении им местных терминов.
  • 133. Отсюда не следует, что спартанская форма сисситий более архаична и является как бы прототипом критской (ср. R. F. Willetts, Aristocratic Society in Ancient Crete, стр. 139).
  • 134. Сходное значение имеет, по-видимому, термин ἐλευθέρος в ГЗ (см. R. F. Willetts. Ук. соч., стр. 34).
  • 135. Краймс (Ук. соч., стр. 425) считает, что ὅμοιοι со времени реформ Ликурга (с конца IX в. до н. э.) называли граждан, владеющих государственными клерами на правах временных собственников, в отличие от старой аристократии, державшей землю в частной собственности. С другой стороны, и сами ὅμοιοι, очевидно, не были равны между собой, так как среди них были и наследственные члены сисситий и навербованные ими «приверженцы» (см. Там же, стр. 245).
  • 136. К. Риттер (С. Ritter. Platos Gesetze. Kommentar zum griechischen Text. Lpz., 1896, стр. 260 слл.) склонен считать, что Платон не имел в виду деление в масштабе всего государства в соответствии с числом округов, на которые должна была делиться его территория (745 В). Против этого, однако, говорит следующее. Выражение νέμειν χρεὼν πάντας можно понять только, как «делить следует всем», т. е. каждый в своем хозяйстве. Несколько ниже (848 В) Платон сам указывает, что проектируемый им дележ не может быть абсолютно равным в масштабе страны, так как в различных ее районах урожайность может быть разной. Далее (849 В) говорится, что продажа хлеба чужеземцам производится только в первый день каждого месяца, причем не может быть продано более 1/12 годовых запасов. Подобным же образом организуется и торговля всеми другими продуктами. Отсюда следует, что деление продуктов, о котором Платон говорил перед этим, должно было производиться ежемесячно в хозяйстве каждого отдельного гражданина (см. J. Bisinger. Der Agrarstaat in Platons Gesetzen. Lpz., 1925, стр. 71, прим. 5; S. Lauffer. Die platonische Agrarwirtschaft. «Vierteljahrschr. für Sozial- und Wirtschaftsgeschichte». XXIX, 3, 1936, стр. 252; ср. R. Pöhlmann. Geschichte der sozialen Frage. II, стр. 235 сл.).
  • 137. В интонации этой фразы чувствуется некоторая неуверенность (847 Е): «Правильная организация питания и распределения продуктов, если она вообще возможна (ἄν τις γιγνομένη), по-видимому, должна быть близка той, которую устанавливает критский закон». Ср. Н. van Effenterre. La Crète et le monde grec, стр. 56.
  • 138. S. Lauffer. Ук. соч., стр. 254; также J. Bisinger. Ук. соч., стр. 3. Текст Платона здесь не свободен от противоречий. С одной стороны, утверждается, что все три части, предназначаемые для трех разных сословий, должны быть абсолютно равны между собой. Однако раздел продуктов между свободными и рабами внутри каждого отдельного хозяйства представляется на усмотрение самого гражданина — владельца земли (λαβὼν δ᾽ ἕκαστος τῶν πολιτῶν τὰ δύο μέρη κύριος ἔστω τῆς νομῆς δούλοις τε καὶ ἐλευθέροις, ὁπόσ᾽ ἄν καὶ ὁποῖα βούληται διανέμειν). Перевод этого места О. Апельтом в издании: Platons Gesetze. II. Lpz., 1916, как нам кажется, не снимает его трудности. Ср. J. Bisinger. Ук. соч., стр. 73.
  • 139. Ф. Бласс (SGDI, III, 2, 5125, B-D = IС, II, V, 2-4) относит к этой же надписи еще несколько обломков, хотя, возможно, это лишь фрагменты аналогичных законов. В 1947 г. в Аксосе были найдены два фрагмента надписи, также посвященной каким-то ремесленникам (ϝεργασταί) и датируемой приблизительно концом VI — началом V в. (L. Н. Jeffery. Comments on Some Archaic Greek Inscriptions. JHS, LXIX, 1949, стр. 34 слл.). Хотя по форме и по величине букв эти фрагменты не могут быть отнесены к большому закону, сама их находка тем не менее показывает, как велика была заинтересованность Аксосского государства в ремесленном труде.
  • 140. D. Comparetti. Le leggi di Gortyna. «Museo Ital.», II, 1888 или «Monumenti antichi», III, 1893, № 150, 183-186.
  • 141. Впрочем, нельзя игнорировать ценные замечания, содержащиеся в отдельных изданиях этих надписей, особенно у Гвардуччи в IС.
  • 142. R. F. Willetts. Aristocratic Society in Ancient Crete, стр. 40-45. Этот раздел почти без изменений воспроизводит статью «Freedmen at Gortyna». CQ, N. S. IV (1954), № 3-4, стр. 213-219.
  • 143. Уиллетс ссылается здесь на статью Вестерманна «Between Slavery and Freedom». AHR, L (1945), № 2, стр. 213-227.
  • 144. D. Comparetti. Le leggi di Gortyna, № 148. См. также DHR I, 1, 2, стр. 403; J. Kohler, E. Ziebarth. Das Stadtrecht von Gortyn, стр. 33; SGDI, III, 2, 4982. В слове ἀπελευθέρον Компаретти удалось прочесть лишь первые четыре буквы. Позднейшие издатели разобрали еще две.
  • 145. A. Calderini. La manomissione е la condizione dei liberti in Grecia. Milano, 1908, стр. 299.
  • 146. См. также J. Kohler, E. Ziebarth. Ук. соч., стр. 34.
  • 147. Thuc.,V, 34, 1. Случай такого массового освобождения известен и для Гортины (J. Kohler, Е. Ziebarth. Ук. соч., стр. 33).
  • 148. A priori говорить о полном тождестве отношений, зафиксированных в каждой из четырех надписей, не приходится уже хотя бы вследствие плохой сохранности текста. Но предположение, что мы имеем дело с локальными вариантами одной и той же формы зависимости, представляется нам вполне допустимым.
  • 149. Тот же принцип проводится, по-видимому, и в аксосском законе. По крайней мере, начисление штрафов производится по дням.
  • 150. См. Н. Francotte. L'industrie dans la Grèce ancienne. I. Bruxelles, 1901, стр. 309 сл.
  • 151. Три обола — обычная поденная плата рабу в Афинах конца V в. (Н. Francotte. Industrie und Handel. RE, IX, 1916, стб. 1426).
  • 152. Стоимость самой дешевой рабской одежды в Афинах IV в. колеблется между 7 и 10 драхмами. (W. К. Pritchett. The Attic Stelai. «Hesperia», XXV, 1956, стр. 206).
  • 153. Следуя толкованию Уиллетса, эти строки должны быть переведены следующим образом: «Работать за ту же самую (во всех отношениях?) плату как живущим в городе свободным, так и рабам». Уиллетс считает более вероятным в связи с этим восстановление το<ῖ>ς [ἀπελ]ευθέροις, а не το<ῖ>ς [τ᾽ ἐλ]ευθέροις. Однако при обсуждении настоящей работы на Кафедре истории древней Греции и Рима исторического факультета ЛГУ нам было указано А. И. Доватуром и А. И. Зайцевым, что такой перевод противоречил бы основным принципам греческого синтаксиса и, кроме того, не получило бы надлежащего объяснения слово πάντα. Более вероятно поэтому понимание, прямо противоположное толкованию Уиллетса: «Пусть каждый (всякий) работает за ту же самую плату для (всех) живущих в городе — как свободных, так и рабов». Это интересное место прибавляет еще один штрих к нашим далеко неполным представлениям о так называемых «рабах» на Крите. Не вдаваясь в детальное рассмотрение вопроса, что могло бы слишком далеко увести нас от основной темы, укажем лишь, что подразумеваемая в надписи экономическая самостоятельность δο͂λοι, наравне со свободными, хотя и не вяжется с бытующими обычно представлениями о рабстве, стоит в несомненной связи с уже накопленным материалом по формам зависимости на Крите. В качестве примера можно сослаться на имущественную правоспособность войкеев, которая достаточно выпукло очерчена в ГЗ (см. J. Kohler, Е. Ziebarth. Ук. соч., стр. 51 сл.), а также на известные слова Аристотеля (Polit., II, 1264а 20 сл.) о том, что на Крите рабы пользуются теми же правами, что и граждане, кроме права ношения оружия и посещения гимнасиев. К какой именно категории зависимого населения следует отнести тех, кто обозначен в надписи термином δο͂λοι, сказать трудно. Не исключено, что речь идет о войкеях, положение которых не было рабством в обычном значении этого слова (см. К. М. Колобова. Войкеи на Крите. ВДИ, 1957, № 2, стр. 42. Впрочем, в той же работе автор указывает, что войкеи могли жить в городе лишь в виде исключения — стр. 27). Интересно также, что государство выступает здесь в качестве защитника экономических интересов зависимого населения (хотя, возможно, некоторые из этих δο͂λοι были лишь доверенными лицами своих господ — ср. Plat. Leg., 849 B-D). В этом нельзя не видеть элементов коллективизма, вообще присущих примитивным формам зависимости. Ср. массовые призывы илотов на военную службу и их массовое освобождение государством в Спарте (Thuc., V, 34, 1), взносы рабов в сисситии в Литте (Досиад, F 2(1) у Athen., IV, 143 b) и т. п.
  • 154. Чему равнялась эта критская мера жидкости, неизвестно. Во всяком случае, ее объем не должен был очень сильно отличаться от медимна, с которым она сопоставляется в этих надписях. Не исключено, что слово ϝεξάχον (6 хоев в надписи № 144 (стк. 6) относится именно к этой мере. Предшествующее [...]ιαν можно понять как [...]αλκίαν (может быть, χαλκίαν) в надписи № 79 (стк. 6), что, обозначает какой-то сосуд, равный по объему «кувшину»(...]αλκίαν ἒ ἄλλαν ϝ[ισϝὸ] μέτρον το͂ προκ[όο]).
  • 155. И у Плутарха, и в надписях меры, по всей видимости, — эгинские. Во всех критских городах, в том числе и в Гортине, монеты чеканились по эгинскому стандарту вплоть до конца IV в. до н. э. (В. Head. Historia numorum. Oxf., 19112, стр. 471).
  • 156. Ср. упомянутый выше фрагмент из Аксоса, изданный Джеффери. Надпись, насколько поддаются чтению глагольные формы, составлена в первом лице множественного числа.
  • 157. Бросается в глаза, что в обеих гортинских надписях натуральной оплате труда противостоят денежные штрафы. Этот контраст может быть объяснен как проявление характерной для примитивных форм государства тенденции к монополизации имеющихся в стране драгоценных металлов (железная валюта в Спарте — крайнее выражение той же тенденции).
  • 158. Туда же они, по-видимому, вносят подати, от которых не освобождены (стк. 14): [ἰς ἀντ]ρηίον διδόμεν· το͂ν δ᾽ ἄλ(λ)ον πάντον ἀτέλειαν (восстановление Бласса, SGDI, III, 2, 5125 A).
  • 159. Эта привилегия довольно часто встречается в поздних документах договорного характера. Ср., например, делосский контракт III в. до н. э. о строительстве храма Аполлона (CIG, II, 2266).
  • 160. Из контекста неясно, впрочем, должно ли рассматриваться это право в качестве привилегии или же в качестве подати. Ср. М. Guarducci, IС, II, стр. 50, к стк. 2 сл.; также Plat. Leg., 955 D-E.
  • 161. Интересно употребление здесь слова πάθημα в качестве юридического термина. В литературе обычно — в морально-этическом значении (см. LSJ, s. v.).
  • 162. С формальной точки зрения ближе всего к нашим надписям стоят декреты типа лебадейского постановления об установке стел (Syll.3, III, 972), предусматривающие какую-то определенную работу, но не называющие конкретных ее исполнителей. Однако законы этого рода всегда являются лишь основой, исходным пунктом для последующего контракта (Н. Francotte. L'industrie dans la Grèce ancienne. II, стр. 157). Типичный пример — делосский контракт (CIG, II, 2266), который представляет собой аналогичный лебадейскому cahier des charges с поставленными в конце именами подрядчика, поручителей и т. д., тогда как рассматриваемые надписи едва ли предполагают составление каких-либо иных документов, дополняющих их.
  • 163. Ср. паросский декрет II в. до н. э. в честь агоранома Килла (IG, XII, 5, 129), который «заботился о том, чтобы работающие за плату и их наниматели не терпели обиды, принуждая по закону (κατὰ τοὺς νόμους) одних не нарушать (договор), но являться на работу, других же отдавать рабочим плату без суда». Однако какого рода был этот закон, сказать трудно.
  • 164. По мнению Рицлера (К. Riezler. Über Finanzen und Monopole im alten Griechenland. В., 1907, стр. 50), в доэллинистический период государственная монополия в Греции встречается лишь спорадически и главным образом в сфере торговли, но не в производстве. Единственное исключение — ремесленники Эпидамна, находившиеся, по свидетельству Аристотеля (Polit., II, 1267 b 16 слл.), на положении государственных рабов (δημόσιοι). С этим согласуется сообщение Псевдо-Плутарха (Plut., Quaest. Gr., XXIX) о том, что в Эпидамне вся торговля с соседними иллирийскими племенами велась через посредничество особого должностного лица — полета. Эти особенности экономики Эпидамна объясняются, скорей всего, его изоляцией от остального греческого мира, которая, как и на Крите, способствовала сохранению здесь многих пережитков архаического периода (ср. Arist., Polit., V, 1301b 21). Неубедительными нам кажутся толкования свидетельства Аристотеля, предложенные Хазебрёком (J. Hasebroeck. Staat und Handel im alten Griechenland. Tübingen, 1928, стр. 167) и Гейхельгеймом (F. Heichelheim. Monopole. RE, Hbd. 31, 1933, стб. 150).
  • 165. На Крите этот дефицит усугублялся общей отсталостью экономики. В VI-V вв. критские города оказались в невыгодном (сравнительно с передовыми государствами Греции) положении. Будучи удалены от важнейших торговых путей, не участвуя в сколько-нибудь значительных войнах на материке, они не имели постоянного притока рабов и вынуждены были обратиться к внутренним ресурсам, на что указывает развитие долговой кабалы.
  • 166. Платон, в частности, вводит в свой проект смягченную форму ксенеласии (Leg., 850 A-D; см. J. Bisinger. Ук. соч., стр. 89), которая на Крите не засвидетельствована. С другой стороны, не исключено, что в Спарте, как и на Крите, существовали какие-то формы кормления чужеземцев. По крайней мере, во время праздников они приглашались на так называемые «копиды», устраиваемые частными лицами, может быть, по поручению государства (см. Athen., IV, 138 e-f).
  • 167. В Спарте освобожденным илотам (неодамодам) были отведены определенные места для поселения (Thuc., V, 34, 1).
  • 168. Аристотель в уже цитированной выше характеристике критских сисситий говорит, что доходы государства и подати периеков делились на две части: одна — для сисситий и другая — для нужд культа и общественных надобностей. Эта вторая часть могла включать и средства на содержание ремесленников, обслуживающих общину, причем их питание могло быть организовано по тому же типу, что и обеды граждан.
  • 169. Заметим, что Платон, говоря о разделе продуктов между тремя сословиями, ни словом не упоминает о сисситиях, хотя в данном случае такое упоминание было бы, конечно, уместно. Риттер (Ук. соч., стр. 261 сл.) пытается доказать, что к сисситиям относятся заключительные слова отрывка: «Излишек же (τὸ δὲ πλέον τούτων)... следует разделить в соответствии с количеством всех живых существ, которым земля доставляет пропитание». Это утверждение, однако, ни на чем не основано. «Живые существа» (ζῷα), о которых говорит Платон, — скорей всего, животные, а не люди (см. О. Apelt. Ук. соч., перевод, II, стр. 54). По мнению Лауффера (S. Lauffer. Ук. соч., стр. 255), Платон умалчивает в данном случае об отчислениях в сисситии ввиду их незначительности по сравнению с общими доходами клера (ср. J. Bisinger. Ук. соч., стр. 73 слл.).
  • 170. Так, по Гераклиду, критяне проявляют по отношению к чужеземцам «великое человеколюбие» (πολλὴ φιλανθρωπία).
  • 171. Е. Kirsten. Ук. соч., стр. 145, прим. 68. В поздних критских надписях пританей и андрий нередко стоят в одном ряду (ἐν τῷ πρυτανείῳ καὶ τῷ ἀνδρείῳ — см. A. Semenoff. Antiquitates juris publici Cretensium, стр. 98).
  • 172. H. Schurtz. Altersklassen und Männerbünde, стр. 209.
  • 173. J. Kohler, E. Ziebarth. Ук. соч., стр. 49; H. Jeanmaire. Couroi, стр. 423; R. F. Willetts. Ук. соч., стр. 18. Несомненно, знатных гостей имеет в виду Гераклид, по словам которого чужеземцы получали на обедах почетную первую порцию и даже могли председательствовать в сисситиях. Кирстен (Ук. соч., стр. 77), принимая это свидетельство, замечает, однако, что кормление чужеземцев должно было поставить их под контроль государства и в этом смысле критское «гостеприимство» стоит довольно близко к спартанским ксенеласиям. Ответственность за прием особо почетных гостей государства (например, послов) несли, очевидно, космы, которые должны были угощать их на свой счет. Так можно понять один из пунктов в договоре между Кноссом и Тилиссом (около 450 г. до н. э.): в том случае, если тилиссяне не окажут гостеприимство послам кноссян, тилисский совет должен оштрафовать космов на десять статеров (Tod2 I, 34, стк. 41 сл.: αἰ δὲ μὴ δοῖεν ξήνια, βωλὰ ἐπαγέτω ῥύτιον δέκα στατήρων αὐτίκα ἐπὶ κόσμος, κἠν Τυλοσῶι κατὰ ταὐτὰ ὁ Κνώσιος. Мы следуем переводу этих строк Тодом. Ср. W. Vollgraff. Inscription d'Argos. ВСН, XXXIV, 1910, стр. 333, 345 сл.). Не исключено, что на приемах этого рода присутствовали также члены гетерии, к которой принадлежал косм (или космы).
  • 174. Уиллетс (R. F. Willets. Ук. соч., стр. 40) полагает, что оседлые чужеземцы и вольноотпущенники на Крите составляли особую категорию неполноправного населения, не тождественную так называемым «апетерам», в число которых, по его мнению, могли входить жители подвластных (периекских) общин, лица, лишенные гражданских прав из-за невзносов в сисситию или каких-нибудь других причин, дети от браков рабов со свободными и т. д. (Там же, стр. 45). Чужеземцев и вольноотпущенников Уиллетс исключает из числа апетеров на том основании, что они, насколько можно судить по гортинским надписям, находились под контролем κσένιος κόσμος. Но как следует из ГЗ, XI, 15, юрисдикция κσένιος κόσμος в Гортине распространялась также на приемных детей, отвергнутых их отцами, которые, как считает Уиллетс (стр. 45), несмотря на это, могут также быть причислены к апетерам. Скорее всего, термин ξένοι использовался в Гортине и других городах Крита параллельно с термином ἀπεταῖροι как общее обозначение социальной прослойки, занимающей промежуточное положение между свободными гражданами и рабами. В подобном же значении термин нередко употребляется Платоном.
  • 175. Фюстель де Куланж (N. D. Fustel de Coulanges. Etude sur la propriété à Sparta. P., 1880, стр. 46) принимает этот тезис с некоторыми оговорками, считая, что в IV в. гражданские сисситии в Спарте уже не были вполне идентичны военным. Пёльман (R. Pöhlmann. Ук. соч., I, стр. 63) высказывается более категорично. См. также С. Trieber. Forschungen zur spartanischen Verfassungsgeschichte, стр. 23 слл.; A. Bielschowský. Ук. соч., стр. 32 слл.; М. P. Nilsson. Grundlagen, стр. 316; U. Kahrstedt. Griechisches Staatsrecht. I, стр. 47, 299 слл.; H. Michell. Sparta, стр. 282.
  • 176. См. также Bekker (ed.). Anecdota Graeca. I, стр. 303.
  • 177. A. Bielschowský. Ук. соч., стр. 34; С. Trieber. Ук. соч., стр. 23; Н. Michell. Ук. соч., стр. 282; G. L. Huxley. Early Sparta, стр. 124, прим. 316.
  • 178. См. N. О. Fustel-de-Coulanges. Ук. соч., стр. 43 сл.; М. P. Nilsson. Ук. соч., стр. 316.
  • 179. О гетериях см. ниже, стр. 202 сл.
  • 180. Ср. A. Bielschowský. Ук. соч., стр. 36.
  • 181. Н. Stehfen. Ук. соч., стр. 27.
  • 182. См. Е. Cavaignac. La population du Peloponnèse aux Vе et IVе siècles. «Klio», XII, 1912, стр. 264. Бузольт (G. Busolt. Spartas Heer und Leuktra. «Hermes», XL, 1905, стр. 418 сл.) и Краймс (Ancient Sparta, стр. 388) впадают, однако, в преувеличение, считая, что каждый возрастной класс (из 40) был представлен в эномотии одним человеком.
  • 183. Карштедт (Griechisches Staatsrecht. I, стр. 47, прим. 3, стр. 300) считает, что в конце VI-V вв. в состав каждой эномотии входила группа спартиатов, численно приблизительно соответствующая фидитию, а остальную ее часть составляли периеки. В более же ранний период, когда спартиаты и периеки сражались порознь, фидитий фактически совпадал с эномотией. Этому, однако, противоречит то, что Геродот (I, 67) говорит об эномотиях и сисситиях как о самостоятельных военных единицах.
  • 184. H. Stehfen. Ук. соч., стр. 26.
  • 185. Ср. Н. van Effenterre. Ук. соч., стр. 88.
  • 186. С. Trieber. Ук. соч., стр. 24; также W. Oncken. Die Staatslehre der Aristoteles. Bd. II, Lpz., 1875, стр. 325. В некоторых изданиях Геродота строки, начиная с τὰ ἐς πόλεμον ἔχοντα и кончая Λυκόεργος заключаются в скобки, как интерполяция (см., например, изд. Н. R. Dietsch, Lpz., 1935). Рукописная традиция, однако, не дает для этого никаких оснований (ср. изд. С. Hude, Oxford, 1926; Ph. Е. Legrand, P., 1932).
  • 187. Ср. A. Bielschowský. Ук. соч., стр. 34; H. Michell. Ук. соч., стр. 236 сл.
  • 188. См. H. Stehfen. Ук. соч., стр. 28 сл.
  • 189. Различие между схемами Фукидида и Ксенофонта может быть только кажущимся. Как видно из текста Фукидида в число семи лохов он включает также неодамодов и освобожденных илотов, сражавшихся в свое время в армии Брасида (V, 67). Эти две группы могли составлять вместе один лох, тогда как остальные шесть могут соответствовать шести «гражданским» морам у Ксенофонта. Гезихий (s. v. μόρα) говорит, что «морами» в Спарте называли старые («отеческие») лохи (πατρίλοχοι). Расхождения в числе пентехост и эномотий у двух авторов можно объяснить либо ошибками переписчиков, либо какими-то временными колебаниями в структуре спартанской армии (см. К. J. Beloch. Griechische Aufgebote. «К1ю», VI, 1906, стр. 58 сл.; G. Busolt. Griechische Staatskunde. II, стр. 709 сл.; К. М. Т. Chrimes. Ук. соч., стр. 384 слл.). Ксенофонт и сам противоречит себе, замечая в «Греческой истории» (VII, 4, 20; 5, 10), что лохов всего было 12, а не 24, как получается по схеме «Лакедемонской политии». Белох (Ук. соч., стр. 58) считает последнюю цифру результатом описки (Ср. H. Stehfen. Ук. соч., стр. 12 слл.).
  • 190. Ср. Ibid. Acharn., 1074.
  • 191. Гарпократион (s. v. μόρων) со ссылкой на «Лакедемонскую политию» Аристотеля (fr. 540 Rose3) говорит о шести спартанских морах. Можно предположить, что в этом сочинении давался исторический очерк развития спартанской армии от пяти лохов к шести морам.
  • 192. G. Busolt. Spartas Heer und Leuktra, стр. 408, прим. 1; J. Kromayer, G. Veith. Heerwesen und Kriegführung der Griechen und Römer (Handbuch der klassischen Alterumswissenschaft. Abt. 4, Teil III, Bd. 2). München, 1928, стр. 34.
  • 193. L. Pareti. Storia di Sparta arcaica. 1. Firence, 1920, стр. 173; ср. V. Ehrenberg. Spartiaten und Lakedaimonier. «Hermes», LIX, 1924, стр. 32; J. Kromayer, G. Veith. Ук. соч., стр. 38. Об обах см. ниже, стр. 188, прим. 12.
  • 194. Оригинально решает вопрос о спартанских лохах Краймс. По ее мнению (Ук. соч., стр. 392), названия пяти лохов, сохраненные схолиастами Аристофана и Фукидида, относятся не к главным подразделениям спартанской армии, как принято думать, а к пяти колоннам (из восьми человек каждая), по которым строилась в бою эномотия. В таком значении слово λόχος используют некоторые поздние авторы, в частности Арриан (Tact. V, 4 сл.). Более вероятно, однако, что источником для схолиастов был Аристотель; во фрагментах «Лакедемонской политии», правда, термин в таком значении не встречается. Вместе с тем Краймс думает (Там же, стр. 318, 391), что Питанский лох и вместе с ним и три других лоха, набранных по комам, не были в сражении при Платеях основными подразделениями спартанской армии (таковыми уже тогда были шесть мор) и состояли исключительно из молодежи первых призывных возрастов, т. е. иренов. Единственным основанием для такого утверждения является упоминание Геродота (IX, 85), едва ли к тому же аутентичное (см. выше, прим. 41), о том, что Амомфарет — командир Питанского лоха был иреном.
  • 195. Впервые эта мысль была высказана уже К. О. Мюллером (Dorier. II, стр. 237). Большие фидитии Агиса он отождествлял с обами, а эти последние с фратриями. Ср. H. С. Stein. Das Kriegswesen der Spartaner. В., 1863, стр. 6.
  • 196. Если предположить, что число больших фидитиев в этот период, как и при Агисе, составляло 15, то на каждый лох должно было приходиться по три таких округа.
  • 197. J. Kromayer, G. Veith. Ук. соч., стр. 38.
  • 198. Ср. U. Kahrstedt. Ук. соч., стр. 307; V. Ehrenberg. Spartiaten und Lakedaimonier, стр. 37.
  • 199. G. Busolt. Ук. соч., стр. 388 сл.; ср. A. Bauer. Die Kriegsaltertümer (Handbuch der klassischen Altertumswissenschaft. Bd. IV, 1). Nördlingen, 1887, стр. 244.
  • 200. G. Busolt. Ук. соч., стр. 414 сл.; U. Kahrstedt. Ук. соч., стр. 47; J. Kromayer, G. Veiht. Ук. соч., стр. 37. Белох (Ук. соч., стр. 63 сл.) считает, что спартиаты и периеки образовывали отдельные лохи, входившие в состав мор, что однако не подтверждается источниками.
  • 201. Из 292 воинов, захваченных в плен на Сфактерии, спартиатов было лишь 120 (Thuc., V, 38). При Левктрах из 1000 погибших в сражении лакедемонян спартиатов было только 400 (Xen., Hell., VI, 4, 15).
  • 202. G. Busolt. Griechische Staatskunde. II, стр. 975 слл.
  • 203. Термин πολιτικὴ μόρα у Ксенофонта (Resp. Lac., XI, 4) не означает, что моры состояли только из граждан. В другом месте (Hell., IV, 4, 19, также V, 3, 25) тот же автор называет πολιτικόν все спартанское войско в противовес союзникам.
  • 204. Сходную мысль высказывает уже Штейн (H. С. Stein. Ук. соч., стр. 9). По его мнению, расхождение в характеристике спартанской военной организации у Ксенофонта (Resp. Lac., XI, 4) и у Фукидида (V, 68) объясняются тем, что в первом случае речь идет о так называемых «гражданских» морах, включающих только спартиатов, тогда как во втором случае изображается действующая армия, в состав которой входили, как спартиаты, так и периеки. Как было замечено выше, термин πολιτική в тексте Ксенофонта в данном случае не следует понимать буквально. Кроме того, приняв гипотезу Штейна, мы вынуждены будем признать, что численно небольшая гражданская армия имела гораздо более дробную внутреннюю структуру, чем превосходящая ее в несколько раз общелаконская армия, что совершенно непонятно. Тем не менее, сама мысль о сосуществовании двух типов военной организации в Спарте кажется нам плодотворной. Ср. К. J. Beloch. Ук. соч., стр. 64.
  • 205. Ср. гортинскую надпись V в. до н. э. (IС, IV, 42 В). Судья гетерий, упомянутый в этом документе, ставится в один ряд с тем, кто разбирает дела о закладах (τοῖ δὲ τᾶν ἑταιρηιᾶν δικασσταὶ κὄς κα τὸν ἐνεκύρον δικάδηι).
  • 206. А. Бильшовский (Ук. соч., стр. 15) присоединяет сюда еще четырех пифиев, что вместе с двумя царями дает 15 человек, т. е. численный состав обычного фидития по Плутарху. См. также H. Michell. Ук. соч., стр. 285. Нам кажется, однако, что комбинации такого рода совершенно произвольны и не находят поддержки в тексте Ксенофонта.
  • 207. F. Ollier. Xénophon: La république des Lacédémoniens. Lyon, 1934, ad loc.
  • 208. Олье (Там же) относит к полемархам выражение οἱ τοῦ στρατοῦ ἄρχοντες, вставляя καὶ после стоящего перед ним слова αὐληταί. Однако такое исправление текста Ксенофонта едва ли возможно: очевидно, за царем в бою могли следовать именно главные флейтисты, тогда как все остальные должны были находиться на своих местах в строю фаланги. Что полемархи не входили в состав οἱ περὶ δαμοσίαν, видно также из Xen. Hell., IV, 5, 7-8.
  • 209. См. U. Kahrstedt. Griechisches Staatsrecht. I, стр. 221. Ср. Hdt., VI, 57: ἐκ τοῦ δημοσίου.
  • 210. В этом же значении Ксенофонт употребляет ἔξω в Oecon., VII, 30.
  • 211. См. М. P. Nilsson. Die Grundlagen, стр. 316.
  • 212. Плутарх (Lyc., XII) приводит любопытный анекдот об Агисе II, который вернувшись на родину после похода и желая пообедать у себя дома с женой, послал за причитающейся ему порцией в сисситию. Однако полемархи отказались ее выдать. Разгневанный царь не явился на торжественное жертвоприношение, состоявшееся на следующий день, и был за это наказан. Этот рассказ находится в явном противоречии со свидетельством Геродота (VI, 57), согласно которому регулярное посещение фидития не считалось обязательным для царей. Можно допустить, однако, что в анекдоте имеется в виду не обычная сиссития, а походная. Агис отказался принять участие в торжественном обеде по случаю победы. В таких случаях походный распорядок жизни, очевидно, сохранялся некоторое время спустя после возвращения армии (ср. этикет римских триумфов), и царь, должен был обедать с полемархами. Анекдот поэтому не дает никаких оснований для того, чтобы считать, что вся система фидитиев находилась под контролем полемархов (см. A. Bielschowský. Ук. соч., стр. 32; R. Pöhlmann. Ук. соч., I, стр. 63; H. Michell. Ук. соч., стр. 284).
  • 213. Так можно понять Hell., V, 3, 17, где Ксенофонт рассказывает об организации ополчения флиунтских аристократов на базе сисситий, очевидно, по спартанскому образцу. См. также Polyaen. Strateg., II, 1, 15; 3, 11.
Источник: Андреев Ю. В. Мужские союзы в дорийских городах-государствах (Спарта и Крит). — СПб.: Алетейя, 2004. — 336 с. — (Серия «Античная библиотека. Исследования»)
См. также:
Андреев Ю. В. Мужские союзы в дорийских городах-государствах (Спарта и Крит)
Чтобы сообщить об опечатке, выделите ее и нажмите Ctrl+Enter.
Журнал Labyrinthos - история и культура древнего мира
Код баннера: