«Не знать, что случилось до твоего рождения — значит всегда оставаться ребенком. В самом деле, что такое жизнь человека, если память о древних событиях не связывает ее с жизнью наших предков?»
Марк Туллий Цицерон, «Оратор»
история древнего мира
Андреев Ю. В.

Мужские союзы в дорийских городах-государствах (Спарта и Крит)

Глава V. Исторический характер дорийских мужских союзов

Вопрос о коллективных обедах граждан занимает особое место в греческой политической теории, представленной в трудах великих утопистов древности Платона и Аристотеля. Изображенные ими сисситии интересны для нас в той степени, в которой они помогают понять природу их исторического прототипа — дорийских мужских союзов.

Как нечто само собой разумеющееся, общие трапезы «стражей» упомянуты уже в III-й книге «Политии» Платона (Resp., 416 Е: φοιτῶντας δὲ εἰς συσσίτια ὥσπερ ἐστρατοπεδευμένους κοινῇ ζῇν; ср. 458 C-D). Организация сисситий здесь еще не вызывает у философа каких-либо затруднений, поскольку «стражи» в идеальном государстве живут в условиях абсолютного равенства, не зная частной собственности. Как один из основных элементов «аристократии» сисситии сохраняются и в следующей за ней по степени совершенства «тимократии» (Resp., 547 D) — под этим прозрачным псевдонимом, по признанию самого Платона (544 С), скрываются спартанское и критское государства. Идеализированное изображение древнейших Афин в диалоге «Критий» (112 С) также не обходится без сисситий. Однако, пытаясь перенести свои мечты об идеальной форме человеческого общежития на почву реальной действительности, Платон попадает в затруднительное положение. Наглядным свидетельством этого могут служить его путаные и часто противоречивые суждения о сисситиях в «Законах».

Как известно это сочинение начинается с рассуждения о принципах («добродетелях»), которые должны быть положены в основу совершенного государства. Один из трех собеседников, Клиний, высказывает предположение, что критский законодатель, создавая конституцию своего государства, имел в виду прежде всего войну. Квинтэссенция критской государственности заключена для Платона в сисситиях и гимнасиях (Leg., 625 С — 626 А). Афинянин, говорящий, несомненно, от лица самого автора, оспаривает Клиния и убеждает своих собеседников в том, что и Минос и Ликург имели в виду всю добродетель в совокупности, а не какую-то ее часть — военное мужество (630 С-Е).

Таким образом, уже в начале своего трактата Платон возводит сотрапезничество в высший государственный принцип. Однако немного спустя (636 А-В), он оговаривается и замечает, что сисситии могут быть не только полезны, но и вредны, являясь источником смут и способствуя половым извращениям. Тем не менее, переходя к изложению своего проекта законодательства, Платон вводит в него в качестве строжайшего предписания обязательный режим сисситий для должностных лиц (762 C-D): «правители и агрономы в течение двух лет пусть живут следующим образом: во-первых, повсюду должны быть сисситии, в которых для всех будет устраиваться общая трапеза. Тот же, кто не примет участия в сисситии (ἀποσυσσιτήσας) хотя бы один день или ночью будет спать отдельно (ἀποκοιμηθείς), если это сделано не по распоряжению правителей и в этом нет никакой настоятельной необходимости, если обнаружат его пятеро и, записав, поставят на агоре, как ослабившего бдительность (καταλελυκότα τὴν φρουράν), пусть подвергнется бесчестью как предавший доверенную ему часть государства и будет наказан ударами всяким, кто окажется поблизости и захочет наказать, сам оставаясь при этом безнаказанным»1. Далее (780 А-В) устанавливается обязательность посещения сисситий для молодых людей, вступивших в брак (что это правило распространяется также на холостяков, очевидно, считается чем-то само собой разумеющимся)2. Сразу же вслед за этим (780 Е-781 D) Платон вплотную приступает к вопросу об участии в общих трапезах также и женщин и решает его в целом положительно, возвращаясь, таким образом, к своей старой мысли о полной эмансипации слабого пола (ср. Resp., 451 А слл.). Пёльман3 заключает отсюда, что система сисситий в государстве «Законов» должна была охватывать все свободное население, разрешая самым радикальным образом проблему общественного потребления. Бизингер4 возражает на это, что такое понимание противоречило бы встречающимся у Платона упоминаниям о частном хозяйстве граждан Магнезии, ради которого они бо́льшую часть времени должны были проводить у себя дома (см. 758 В; 776 А; 808 А-В).

Сам Платон, как кажется, не был чужд сомнений в осуществимости своей программы на практике. Об этом говорит один пассаж в VII-й книге «Законов» (806 D — 807 В): «Как бы проводили жизнь люди, обладая в умеренном количестве всем необходимым, когда ремесла переданы другим, земледелие же предоставлено рабам, которые отдают из плодов земли долю достаточную для того, чтобы люди могли жить прилично, когда устроены сисситии отдельно для мужчин, а неподалеку — для их близких, детей женского пола и их матерей, причем начальникам и начальницам было бы поручено распускать эти сисситии, наблюдая каждый день за поведением сотрапезников, после чего начальник и прочие, совершив возлияние тем богам, которым посвящена эта ночь или день, расходились бы, вот таким образом, по домам? Неужели людям, жизнь которых устроена таким образом, не останется никакого полезного и вполне подобающего дела, но каждый из них должен жить, жирея, подобно скоту? Мы утверждаем, что это несправедливо и плохо и вообще невозможно, если живущий таким образом не получит того, что ему подобает. Подобает же праздному и беспечно разжиревшему животному быть растерзанным другим, закаленным в мужестве и трудах. Если бы мы исследовали этот вопрос достаточно тщательно, как мы теперь это и делаем, то (убедились бы), что этого бы, пожалуй, никогда не случилось, если бы жены, дети, хозяйства и все вообще было у каждого из нас в частном владении. А если (даже) то, о чем мы сейчас говорим, окажется хуже по сравнению с тем (о чем говорилось раньше), то (в этом-то случае) как раз и будет соблюдена надлежащая мера» (τὰ δὲ μετ᾽ ἐκεῖν᾽ αὖ δεύτερα τὰ νῦν λεγόμενα εἰ γίγνοιτο ἡμῖν, γίγνοιτο ἂν καὶ μάλα μετρίως). Место — довольно темное и вызывает у современных исследователей подчас противоречивые толкования. Так, Г. Морроу5 считает, что именно здесь Платон дает развернутое описание сисситий так, как он их себе представляет. Бизингер6, напротив, категорически отрицает такую возможность. Истина, по всей вероятности, лежит посредине. Можно согласиться с Морроу в том, что в первой части отрывка нарисована идеальная, с точки зрения Платона, картина коллективной трапезы мужчин, женщин и детей обоего пола. На это указывают употребляемые в тексте выражения: τὰ μὲν ἀναγκαῖα εἴη κατεσκευασμένα μέτρια, а также обилие деталей, которое иначе было бы непонятно. Однако вместе с тем у автора возникает опасение, как бы читатели не поняли его плохо, не подумали, что граждане идеального государства будут все свое время проводить в полнейшей праздности и обжорстве. Философ ищет и находит противоядие в частной собственности, в то же время, очевидно, не отказываясь от мысли о сисситиях7. Наибольшее затруднение представлял для Платона вопрос об организации снабжения сисситий. Этот вопрос ставится в «Законах», однако, от прямого ответа на него автор трактата уходит (842 В): «Теперь мы почти вплотную подойдем к устройству сисситий, что, как мы говорим, в других местах было бы и затруднительно, тогда как на Крите никто и не подумал бы, что должно быть иначе. Что же до того, каким образом (их устроить) — или так, как здесь (на Крите), или как в Лакедемоне, или, кроме того, есть еще и третий способ, лучше этих обоих, то мне кажется, что изобрести его будет нетрудно, но большой пользы это изобретение не принесет — ведь и теперешнее устройство (вполне) пригодно». В следующем далее рассуждении о распределении продовольствия между тремя сословиями (847 Е — 848 С) о сисситиях ни словом не упоминается. Однако еще далее о взносах граждан в сисситии говорится уже, как о чем-то твердо установленном (955 Е): «Имущество каждого должно быть оценено по многим надобностям, причем члены фил должны письменно докладывать агрономам о своих доходах на каждый год, чтобы из двух видов податей государство могло пользоваться каждый год тем, которым оно захочет, размыслив, взять ему часть всего имущества, или же годового дохода, не считая того, что выплачивается в сисситии». Отсюда можно заключить, что спартанская система индивидуальных взносов казалась Платону наиболее предпочтительной8.

Бизингер9, отмечая нерешительность и колебания Платона в вопросе об устройстве коллективных обедов, приходит к выводу, что упоминания о сисситиях в тексте «Законов» являются следствием недоработки, незавершенности этого последнего произведения великого философа. У Платона, очевидно, были сначала какие-то мысли по этому поводу, но затем он убедился в их неосуществимости и вряд ли собирался идти дальше организации сисситий для агрономов в так называемых криптиях. В гипотезе Бизингера есть рациональное зерно: неоформленность «Законов», беспорядочность их композиции и стиля отмечают многие исследователи10. Однако, в целом нам представляется более убедительным объяснение, предлагаемое Морроу11. По его мнению, противоречия и непоследовательность в отношении Платона к сисситиям отражают не столько внутреннюю, субъективную неспособность философа гармонически организовать собранный им исторический материал, сколько объективно присущую этому материалу противоречивость. Социально-экономический строй платоновской Магнезии представляет собой попытку увязать развитую частную собственность на землю и рабов (с ориентацией на Афины) с примитивным искусственно коллективизированным жизненным укладом (с ориентацией на Спарту и Крит)12. Обреченность такого рода реакционных утопий Платон наглядно продемонстрировал в своем последнем труде.

Реальное противоречие, пронизывающее концепцию «Законов», метафизически снимает в своем проекте идеального государства Аристотель.

О необходимости сисситий в «благоустроенном» полисе говорится уже во II-й книге «Политики». Аристотель полемизирует здесь с тем требованием абсолютной общности имущества, упразднения семьи и т.д., которое выдвигает Платон в «Политии». Такое обобществление, по мнению Аристотеля, практически неосуществимо и к тому же в нем нет необходимости, если в государстве существуют законы, повинуясь которым граждане добровольно уступают свое имущество в пользование другим13. Это положение автор подкрепляет ссылками на хорошо устроенные (καλῶς οἰκουμέναι) государства, прежде всего на Спарту и Крит (1263а 33 слл.): «Ведь каждый, имея частную собственность, предоставляет ее в пользование друзьям, ибо пользуется сообща с ними, подобно тому как в Лакедемоне пользуются рабами, принадлежащими другим как своими собственными, также лошадьми и собаками, а если нуждаются в припасах на время, (берут их) в (любом) поле, лежащем за городом (ἐν τοῖς ἀγροῖς κατὰ τὴν χώραν). Очевидно, таким образом, что лучше, если имущество будет находиться в частной собственности, но в общем пользовании. Позаботиться об этом — дело законодателя». И далее (1263b 37-42): «Странно, что собираясь учредить воспитание и полагая, что благодаря ему государство станет лучше, он (то есть Платон) (в то же время) рассчитывает навести порядок такими мерами (как обобществление имущества), а не с помощью (добрых) обычаев, философии и законов (τοῖς ἔθεσι καὶ τῇ φιλοσοφίᾳ καὶ τοῖς νόμοις), подобно тому, как законодатель в Лакедемоне и на Крите установил общность имущества с помощью сисситий» (τὰ περὶ τὰς κτήσεις ἐν Λακεδαίμονι καὶ Κρήτῃ τοῖς συσσιτίοις ὁ νομοθέτης ἐκοίνωσε). Заметим сразу же, что в своей полемике Аристотель столь же непоследователен, как и его оппонент. Он подвергает суровой критике спартанскую организацию сисситий, на которую только что ссылался как на образец (II, 1271а 26 слл.; 1272а 12 слл.; ср. IV, 1294b 26), и отдает предпочтение критской системе, которая строится на принципах, близких платоновской абсолютной общности имущества. В идеальном полисе Аристотеля материальной базой сисситий служит земля, принадлежащая государству (VII, 1330а 12). Тем самым легко устраняются все те трудности, которые тщетно пытался преодолеть Платон, устраивая свое второе по совершенству государство, но в то же время Аристотель дискредитирует те самые принципы, которые он отстаивал во II-й книге.

Внимательный анализ политических сочинений Платона и Аристотеля показывает, что ни того, ни другого автора нельзя упрекнуть в лаконофильстве дешевого толка, как например, Ксенофонта14. Оба относятся к общественному и государственному строю Спарты и Крита сугубо критически. Достаточно вспомнить художественно яркое изображение алчности спартанцев в «Политии» Платона (548 А-В) или суровую характеристику спартанской гинекократии у Аристотеля (Polit., II, 1269b 12-1270а 15). Вместе с тем, бросается в глаза, что эта критика отнюдь не затрагивает главных социально-экономических устоев дорийского государства15. Напротив, такие важные элементы общественного строя Спарты и городов Крита, как деление на сословия, ограничения товарно-денежного хозяйства, сисситии, государственное воспитание молодежи — все это и Платон, и Аристотель берут за основу своих утопических конституций. Недостатки и непоследовательность в проведении в жизнь этих основных принципов в самих дорийских государствах объясняются либо отдельными просчетами законодателя, либо искажением его первоначального замысла в более поздние времена16. При всех колебаниях и противоречиях (что было показано нами на примере вопроса о сисситиях) оба философа обнаруживают, таким образом, удивительную приверженность к определенному типу полиса — примитивному аграрному государству спартанско-критского образца17.

Утопии Платона и Аристотеля являются свидетельством мучительных поисков выхода из тупика, в который завел Грецию кризис города-государства в IV в. до н. э. В обстановке всеобщего разброда и смятения, охвативших передовые греческие полисы в этот период, Спарта и особенно Крит, лежащий уже как бы за пределами собственно греческого мира18, представлялись афинским теоретикам государства спасительными островками, где была еще возможна нормальная политическая жизнь. Причину этой идеализации удачно определил Фр. Олье в своей книге «Спартанский мираж»19: «Наблюдаемая извне, с определенной дистанции она (Спарта) приобрела в V веке резкие, определенные черты, которые властно воздействовали на умы и были способны к возбуждению как самой сильной антипатии, так и восхищения. Она выставляла напоказ жесткую простоту своих очертаний. В своей наготе, без прикрас Спарта наилучшим образом демонстрировала зрителям своеобразие своего строя». Итак, именно простота, примитивность общественного строя дорийских государств привлекали к ним внимание греческих мыслителей. В этой простоте они видели залог их исключительной стабильности. Правда, в конце концов кризис, охвативший Грецию, затронул и эти отсталые государства. Однако на расстоянии его симптомы можно было объяснить частными просчетами законодателя, не отвергая весь установленный им порядок в целом. Именно здесь, в Спарте и на Крите, утописты IV в. нашли, как им казалось, идеально сбалансированную при всей ее простоте систему взаимоотношений полиса и хоры, то есть рабов и рабовладельцев, систему, базирующуюся всецело на земледелии и поэтому удивительно стабильную, гарантирующую гражданам устойчивый доход и в то же время избавляющую их от всякой «хрематистики».

Не менее важно обратить внимание и на другую сторону этой идеализации. Принцип уравнительности, царивший в дорийских государствах, казался теоретикам полиса наиболее радикальным и вместе с тем безболезненным способом устранения внутренних противоречий, раздиравших гражданскую общину в таких городах, как, скажем, Афины. В данном случае и Платон, и Аристотель выступают как выразители взглядов зажиточных граждан, напуганных эксцессами демократического режима (литургии, судебные процессы против богачей, шантаж сикофантов и т.п.)20. Еще более последовательно проводит ту же мысль Ксенофонт в V-VII-й главах «Лакедемонской политии», где он развертывает перед читателем картину пресловутого спартанского «коммунизма». В большинстве государств, — говорит он, — каждый обогащается, как только может, не брезгуя никакими средствами. В Спарте, напротив, законодатель с присущей ему мудростью лишил богатство всякой привлекательности (VII, 3). Все спартиаты — бедные и богатые, ведут совершенно одинаковый образ жизни, одинаково питаются за общим столом, носят одинаково скромную одежду, их дети без всяких различий и поблажек подвергаются военной муштре в агелах. Так что приобретательство лишено в Спарте всякого смысла. Деньги Ликург превратил в посмешище: настолько они неудобны. Даже небольшую сумму денег невозможно спрятать так, чтобы о них не знали соседи (VII, 5, 6). Практически у спартиатов нет ничего своего — все общее. Так, если спартиату срочно нужны лошади и повозка, а своих под рукой нет, он может взять чужих с тем, чтобы потом поставить их на место. Если он задержался на охоте и у него нет с собой провизии, он может взять нужное ему количество из припасов другого (VI, 3, 4). «Таким образом, — заключает Ксенофонт, — выручая друг друга, и малоимущие оказываются совладельцами во всем, чем богата страна (μετέχουσι πάντων τῶν ἐν τῇ χώρᾳ), когда они в чем-нибудь нуждаются». В этих словах заключен явный, лишь слегка завуалированный выпад против афинской демократии. Создавая у читателей иллюзию гармонии классовых интересов, якобы царящей в Спарте, Ксенофонт тем самым ставит под сомнение целесообразность установленной демократией системы раздач бедноте хлеба и денег за счет экспроприации имущества богачей. Как уже было отмечено, ни Платон, ни Аристотель отнюдь не могут быть заподозрены в сознательном, пропагандистском возвеличении всего спартанского, что совершенно определенно можно сказать о Ксенофонте21. Тем не менее, в своих попытках сконструировать идеальный полис они оба не идут дальше все той же спартанской уравнительности.

В современной научной литературе нередко высказывается мысль о том, что в своих утопических проектах как Платон, так и Аристотель не выходят за рамки греческого города-государства со всеми присущими ему особенностями: замкнутостью, автаркией, подчинением индивидуума диктату большинства и т.д.22 Уже a priori высказывания этого рода позволяют рассматривать Спарту и города Крита, поскольку именно они занимают центральное место в политической теории обоих философов, как одну из типичных разновидностей полиса. Действительно, принадлежность дорийских государств к типу полиса, несмотря на все их своеобразие, никогда не ставилась под сомнение греческими мыслителями23. Между тем, как было уже замечено во вступлении, в современной литературе сомнения такого рода высказываются довольно часто24. Объясняется это тем, что буржуазная историческая наука, утратив свойственное мышлению древних стихийное сознание сущности полиса, до сих пор еще не выработала подлинно научного определения этого понятия. Советские историки, определяя полис как одну из стадий в развитии рабовладельческой формации, исходят обычно из характеристики античной формы собственности, которую дает К. Маркс в «Немецкой идеологии»: «Вторая форма собственности — это античная общинная и государственная собственность... Наряду с общинной собственностью развивается уже и движимая, а впоследствии и недвижимая, частная собственность, но как отклоняющаяся от нормы и подчиненная общинной собственности форма. Граждане государства лишь сообща владеют своими работающими рабами и уже в силу этого связаны формой общинной собственности. Это — совместная частная собственность активных граждан государства, вынужденных перед лицом рабов сохранять эту естественно выросшую форму ассоциации»25. Из этих слов ясно, что Маркс видел в античном городе-государстве не просто политическую надстройку, но определенную форму организации господствующего класса перед лицом угнетенных и, следовательно, существенный элемент самого экономического базиса рабовладельческого общества на одной из стадий его развития26. Правда, сам принцип этой организации остается не вполне ясным, так как мысль Маркса выражена здесь очень сжато. Прежде всего, что следует понимать под «общинной собственностью», которая составляет основу античной формы собственности и, следовательно, основу полиса? В нашей научной литературе можно встретить различные ответы на этот вопрос. Так, С. И. Ковалев27 понимает термин Gemeindeeigentum буквально как ʻсобственность, принадлежащая непосредственно государствуʼ, как например, ager publicus в Риме. Однако, встав на эту точку зрения, нам пришлось бы исключить из ранга полисов, например, Афины, где государственная земля, как известно, играла весьма скромную роль в экономике страны28. Иное толкование этого положения Маркса выдвигает С. Л. Утченко29. По его мнению, природа античной формы собственности проявляется прежде всего в том, что в античном обществе собственником в собственном значении этого слова может быть лишь член общины, полноправный гражданин. В соответствии с этим Утченко определяет полис как «организацию, которая в известных исторических условиях наилучшим образом обеспечивала коллективу собственников осуществление права на земельную собственность, а также распоряжение (управление) этой собственностью и ее защиту». Однако такое определение, хотя против него трудно возразить что-либо по существу, представляется нам чересчур общим, не раскрывающим в полной мере специфику полиса по сравнению, скажем, с восточной или германской сельской общиной30. Ближе других к пониманию действительного смысла слов Маркса подходит К. М. Колобова31. Суть полиса она видит в следующем: «Для любого античного полиса характерно наличие двойственной формы собственности: 1) частной собственности рабовладельцев как на недвижимое, так и на движимое имущество; 2) общеполисной формы собственности как верховной собственности всего гражданского коллектива, объединенного в полис, т.е. государства. Двойственная форма собственности была выражением двойственного социального состава полиса, состоящего из класса рабовладельцев, владеющих землей, деньгами, движимым имуществом, средствами и орудиями производства, рабами, и мелких свободных производителей, живущих личным трудом. Свободные владели средствами производства и несложными орудиями труда, но должны были работать сами, чтобы просуществовать и прокормить членов семьи. Их интересы обеспечивала общинно-государственная собственность, ставя преграды беспредельному обогащению рабовладельцев как частных собственников. Это обеспечение проявлялось главным образом в контроле со стороны гражданского коллектива над частной собственностью его членов». В качестве примеров такого рода контроля над собственностью К. М. Колобова называет ограничение пределами полиса права купли-продажи земли, повинности богатых граждан в пользу государства (литургии), установление земельного максимума. «Этими мерами, — продолжает она, — государство стремилось не допустить ослабления сплоченного гражданского коллектива и тем самым сохранить слой свободных производителей как собственников средств производства и орудий труда»32. Таким образом, полис можно определить как своеобразный союз (блок), объединяющий в единое целое два крыла гражданского сословия: зажиточных граждан, владеющих рабами, и свободную бедноту. В основе этого союза лежит особая политика государства, содержание которой можно свести к комплексу мероприятий частью ограничивающих развитие частной собственности, частью, добавим от себя, способствующих сохранению и расширению собственности общины в ее чистом виде (сюда можно отнести не только недвижимость, но также и денежные доходы государства — например, союзнический форос в Афинах). Что касается мер, направленных на ограничение частной собственности, то они могут быть двоякого рода, выражаясь либо в перераспределении части прибавочного продукта рабовладельческих хозяйств между всеми гражданами (литургии, налоги на собственность, конфискации и т.д.), либо в контроле за потреблением этого прибавочного продукта самими рабовладельцами (законы против роскоши). Меры этого последнего рода, хотя и содержали в себе значительный элемент демагогии, имели тем не менее немаловажное значение (особенно на ранних этапах формирования полиса), сдерживая рост частных состояний и способствуя установлению, если не действительного, то, по крайней мере, видимого равенства граждан.

В известной мере эти традиции уравнительности, справедливого дележа были унаследованы полисом от его исторической предшественницы — родо-племенной общины. Именно так, очевидно, следует понимать слова Маркса о сохранении гражданами полиса «естественно выросшей формы ассоциации». Вместе с тем, однако, полис нельзя рассматривать как простой слепок племенной общины, автоматически перенесенный в новые исторические условия. При наличии известного родового сходства между ними нельзя не заметить и резкого различия — различия между первобытной, еще не расчлененной на классы общиной и общиной эксплуататорской, имеющей к тому же форму государства. Преемственность, отмеченная Марксом, не исключает коренной ломки и перестройки всех основных институтов племенной общины, а также появления и совершенно новых, ей неизвестных учреждений при переходе на стадию города-государства. Так, законы против роскоши, являясь, несомненно, одним из древнейших полисных институтов, были совершенно неизвестны в эпоху господства родового строя. У современных отсталых народов большое богатство не считается чем-то предосудительным в том случае, если его рост сопровождается постоянными изъявлениями щедрости владельца по отношению к своим соседям и соплеменникам33. Едва ли случайно также, что греческая традиция обычно связывает меры против роскоши и богатства с именами конкретных законодателей (Солона, Залевка, Периандра, Ликурга и т. д.) и, таким образом, дает им более или менее точную датировку. Очевидно именно законы такого рода представлялись историческому мышлению греков наиболее ярким свидетельством сознательного вмешательства законодателя в естественный процесс развития государства. Напротив, упоминания о законодательном учреждении литургий в традиции почти не встречаются. И это понятно: корни литургии уходят слишком глубоко в родовой строй, чтобы можно было проследить ее возникновение34. Щедрость богача в угощении своих сородичей, а затем сограждан, в исполнении общественных повинностей казалась грекам делом само собой разумеющимся, данным от века35. Несомненно, однако, что сам принцип, лежащий в основе литургии, должен был претерпеть существенные изменения при переходе от общины к полису. Из моральной нормы он стал государственным законом36. Оставляя в стороне гипертрофированные формы этого института в Афинах IV в., заметим, однако, что элементы систематизации в распределении повинностей между зажиточными гражданами должны были появиться уже на начальном этапе становления греческого города-государства. Достаточно вспомнить такие важные вехи в древнейшей истории Аттики, как установление системы навкрарий или солоновский ценз37. Правда, на первых порах точная фиксация литургий диктовалась в основном интересами военного дела, однако, уже довольно рано мы сталкиваемся с попытками распространить те же принципы и на другие области государственной жизни, например, на организацию культа38.

С другой стороны, экономические привилегии аристократии, столь характерные для гомеровской общины, в течение архаического периода, были изжиты в большинстве передовых полисов. В частности, принцип γέρας, обеспечивавший «лучшим» львиную долю при разделе общественных доходов, теперь уступает место принципу абсолютного равенства граждан в их отношении к государственной собственности39. В дальнейшем на этой почве вырастают такие совершенно неизвестные в первобытном обществе институты, как оплата должностей и военной службы, диобелия, раздачи и т. д.

Отмеченные особенности внутренней организации полиса позволяют по-новому взглянуть также и на дорийские мужские союзы. В самом деле, все те элементы, из которых складывается характерная для любого античного государства политика ограничения частной собственности и упрочения собственности общинной, мы находим также в Спарте и городах Крита, но не в виде разрозненных и изолированных друг от друга учреждений и законов, а слитым в некое компактное, органическое целое в виде сисситий40. Дух ригористической уравнительности, строгого взаимоконтроля, царивший на обедах фидитиев и гетерий, — лишь более последовательное и категоричное выражение того же самого принципа, который был положен в основу законов против роскоши в других греческих полисах. С другой стороны, присущий всякому полису принцип литургии, повинностей имущих в пользу неимущих, совершенно отчетливо выступает в таких дорийских обычаях, как угощение сотрапезников в фидитиях или предоставление дома и утвари для обедов гетерии ее архонтом. Результатом дальнейшего развития того же принципа можно считать критскую форму взносов в сисситии на основе подоходного (10%) обложения41. Наконец, распределение государственных доходов между гетериями в городах Крита, по существу, представляет собой ничто иное, как древнейшую разновидность той системы раздач, оплачиваемых должностей, праздников и т. п. способов подкармливания народа, которая достигла такого развития в Афинах V-IV вв. до н. э. В этом свете дорийский мужской союз (фидитий или гетерия) может рассматриваться как своеобразная ячейка, атом, основной структурный элемент дорийского полиса. В то же время каждый из таких союзов как бы в миниатюре воспроизводит исторический тип полиса вообще. «Совместная частная собственность граждан» здесь, в Спарте и на Крите, не абстрагируется из своих многочисленных проявлений в различных ведомствах города-государства, а отливается в одну конкретную, житейскую форму повседневного сотрапезничества. В этой простоте, конкретности, единичности и заключается тот соблазн, который, несомненно, представляли сисситии для греческих теоретиков государства в их поисках наилучшей формы полиса.

Как конкретное воплощение основных принципов полисной организации, дорийские мужские союзы с наибольшей наглядностью подтверждают тезис Маркса о той преемственности, которая связывает город-государство с первобытной общиной. Родство гетерий и фидитиев с мужскими союзами Черной Африки, Меланезии, Индии, Америки и т. д. можно считать неоспоримо доказанным. В самой Греции их прототипом были объединения сотрапезников, подобные тем, которые изображает в своих поэмах Гомер42. Союзы этого последнего типа действуют в рамках родовой общины, которая, однако, уже находится на стадии разложения. Но подобно тому как полис, взятый абстрактно, нельзя рассматривать просто как законсервированную общину, точно так же союзы граждан в Спарте и на Крите не были лишь разновидностью первобытных мужских союзов. Факты показывают, что это была организация совершенно иного рода, сохранившая лишь отдельные элементы старой формы.

В организационном отношении система фидитиев в Спарте довольно близко напоминает систему возрастных классов — «полков» у южно-африканских банту: зулусов, матабеле, нгуни и пр.43 В обоих случаях отдельные союзы, входящие в состав системы, подчинены строгому контролю центральной власти (у банту в лице племенного вождя, в Спарте в лице эфоров). В обоих случаях основой, на которой покоится система мужских союзов, является не родо-племенное деление, а территориальное. Наконец, как в том, так и в другом случае религиозная окраска союзов либо совсем не выражена, либо выражена очень слабо44. Однако, несмотря на отмеченные черты сходства, между обеими этими формами мужских союзов есть и существенное различие, вытекающее из того, что исторически банту Южной Африки до их покорения европейскими колонизаторами находились еще на стадии военной демократии, тогда как спартанцы уже миновали этот этап и перешли на стадию классового общества и государства. Главной функцией системы возрастных классов у зулусов и других родственных им племен была война. Каждый отдельно взятый мужской союз представлял собой отряд воинов в составе общеплеменного ополчения. Иначе обстояло дело в Спарте. Фидитии, хотя они и играли определенную роль в военной подготовке и мобилизации граждан, не были войсковыми подразделениями в собственном смысле этого слова. Каждый фидитий включал в свой состав граждан различного возраста от 20 до 60 лет. Напротив, у зулусов каждый союз (интанга) состоял только из сверстников, что делало весьма удобным его использование в качестве тактической единицы. Взятая в целом возрастная организация зулусов охватывала всех взрослых мужчин племени, способных носить оружие. Вне возрастных классов стояли только женщины, дети и старики45. Единственным путем к достижению статуса полноправного члена племени был обряд инициации. В противовес этому спартанские фидитии представляли собой замкнутые организации, доступ в которые был открыт лишь одному правящему сословию, т.е. ничтожному меньшинству по сравнению с общей массой мужчин-воинов на территории государства. Периеки, неодамоды, илоты, хотя бы они и несли военную службу, не имели права участвовать в сисситиях граждан. И, наоборот, исправное посещение сисситий играло роль критерия при определении гражданских прав. Сам акт приема в фидитий так, как он описан Плутархом, не имеет уже ничего общего с первобытным испытательным обрядом. Метод отбора новых членов в сисситиях должен был защитить спартанскую аристократию от проникновения в ее ряды нежелательных чужеродных элементов. Также и на Крите разграничительная линия между гражданами и негражданами определялась именно принадлежностью первых к мужским союзам — гетериям. В соответствии с этим свободные жители полиса, не имеющие гражданских прав, назывались «апетерами», т.е. людьми, стоящими вне гетерий. Противоположный по значению термин «гетер» в надписях не встречается. Его заменяет, очевидно, термин «дромей», обозначающий полноправного гражданина. Обычай публичных состязаний в беге на Крите был тесно связан с институтом гетерий. Здесь, как и в Спарте, физическая подготовка наряду с участием в сисситиях была важнейшим признаком, отличающим гражданина от представителей других сословий46.

Отчетливо выраженный корпоративный характер гетерий и фидитиев позволяет сопоставить их с современными «тайными» союзами туземцев Африки, Меланезии и Северной Америки. Подобно большинству союзов этого типа фидитии и гетерии были объединениями имущих против неимущих. Исключение бедноты из состава союзов предусматривает спартанский закон о взносах в сисситии. В гетериях требование имущественного ценза, очевидно, не было столь жестким. Зато здесь мы сталкиваемся с типичным для «тайных союзов» вступительным взносом в форме угощения членов союза вновь поступающим в него47. По словам Плутарха (Lyc., XII; ср. Quaest. symp., VII, 9), содержание бесед, которые велись в спартанских сисситиях, запрещалось разглашать перед посторонними. Здесь перед нами опять-таки типичный внешний признак «тайного союза». Тем не менее, и в этом случае этнографические параллели не раскрывают в полной мере историческое своеобразие дорийских мужских союзов.

Несмотря на отдельные признаки сходства, между ними и современными «тайными союзами» имеются весьма существенные различия как структурного, так и функционального порядка. При сравнении гетерий или фидитиев с развитыми «тайными обществами» типа Поро или Эгбо в Западной Африке бросается в глаза такая характерная черта в организации последних, совершенно, однако, не свойственная первым, как наличие многочисленных внутренних градаций или степеней посвящения, переход на каждую из которых требует особого вступительного взноса, что, по сути дела, превращает их в отдельные союзы внутри союза48. Иерархическая структура «тайных союзов» отражает стихийный процесс социальной дифференциации племенной общины в условиях становления классового общества. Племенная знать образует замкнутую корпорацию внутри союза и таким образом изолирует себя от массы рядовых общинников, допущенных лишь к низшим степеням посвящения.

По сравнению с объединениями этого типа внутренняя структура дорийских мужских союзов кажется довольно простой. Социальное положение членов союза, их богатство и происхождение не оказывают здесь сколько-нибудь заметного влияния на их положение внутри союза. Этот «демократизм» дорийских союзов проявляется прежде всего в организации сисситий, на которых богатые и бедные, знатные и незнатные получали одни и те же строго нормированные порции. Насколько можно судить по имеющимся данным, к устройству сисситий в основном и сводилась деятельность как критских гетерий, так и спартанских фидитиев49. Разнообразные экономические, полицейские и религиозные функции, свойственные «тайным союзам», в их компетенцию, по-видимому, не входили50.

С другой стороны, главная функция дорийских сисситий — функция консолидации гражданского коллектива полиса путем искусственного выравнивания образа жизни всех его членов — совершенно чужда типичному «тайному союзу». Этот последний представляет собой весьма пластичную и подвижную систему, четко откликающуюся на все изменения племенной экономики. Этим объясняется отсутствие четкой организации и случайный состав многих объединений этого рода51. Дорийский мужской союз, напротив, с самого начала сознательно поставлен в противовес экономическому развитию, как своеобразный амортизатор между хозяйственным базисом и политической надстройкой общества. Эта особенность спартано-критской формы мужских союзов, резко отличающая ее от всех других разновидностей этого института, вытекает из того, что мужской союз в данном случае, как было сказано, является лишь одним из структурных элементов рабовладельческого полиса.

В Греции V-IV вв. до н. э. мы находим противостоящими друг другу два различных типа полиса. Один из них наиболее рельефно воплощен в афинской демократии, другой в спартанском государстве. Различие между этими двумя полисами не сводится только к противоположности между демократией и олигархией. Не менее важны различия в характере экономики и, прежде всего, в формах эксплуатации рабов, свойственных каждому из этих государств. Именно эти различия в значительной мере определяют своеобразие полисной организации как Афин, так и Спарты.

Экономическую основу афинского государства составлял труд покупных рабов в ремесле и сельском хозяйстве. Развитие рабства протекало здесь, как постепенный, стихийный и практически ничем не ограниченный процесс. Свободное развитие рабовладения, равно как и других видов частной собственности, имело своим следствием крайнюю пестроту и неоднородность социального состава гражданского коллектива. Победа демократии, отмена ценза и других ограничений права гражданства, по сути дела, политически закрепила эту внутреннюю неоднородность афинского полиса. Вместе с тем, политическое уравнение беднейших слоев свободного населения Афин с его верхушкой требовало в качестве дальнейшего шага подтягивания первых до уровня последней также и в экономическом отношении. Широкие возможности в этом направлении открывала эксплуатация городов-членов Афинского морского союза. На протяжении почти полувека союзнический форос входил в качестве важного компонента в доходы многих тысяч афинян. Распределение фороса шло в централизованном порядке по нескольким каналам одновременно. Безусловно, главным из этих каналов была оплата государственных должностей, нигде не достигавшая такого развития, как в Афинах52. После разгрома Афин в Пелопоннесской войне тяжесть основных расходов в кормлении демоса была переложена на плечи зажиточных граждан, которые вынуждены были теперь уступать демократическому государству значительную часть своих доходов от труда рабов, а также разного рода финансовых и торговых операций. Однако принципы организации государственного хозяйства при этом, в сущности, не изменились. Ведущую роль продолжало играть централизованное распределение доходов полиса с помощью системы раздач, платы должностным лицам и литургий.

Развитие спартанской экономики уже с конца VI в. до н. э. идет по другому пути53. Илотия — основной определяющий фактор всей спартанской истории — возникла в результате завоевания. Поскольку завоевание было осуществлено силами всей общины спартиатов, общинная собственность на землю и на рабов в конечном счете стала здесь господствующей, оттеснив частную собственность на задний план. В свою очередь, это имело своим следствием превращение всех граждан государства в равной мере во владельцев земли и рабов. Закрепление общинного землевладения в Спарте диктовалось необходимостью поддерживать определенное равновесие между численностью свободных и порабощенных. Именно эту цель и преследовало создание системы землепользования, основанной на неделимых и неотчуждаемых «древних» наделах, каждый из которых должен был содержать одного или, может быть, нескольких воинов-спартиатов и их семьи. По наиболее вероятному предположению, эта реформа могла быть проведена в период, следующий непосредственно за II-й Мессенской войной, в результате которой в распоряжении спартанского государства оказались большие массивы пахотной земли и многочисленные рабы-илоты, работавшие на этой земле. Одновременно с аграрной реформой и, очевидно, в тесной связи с ней, как уже говорилось выше, подверглась коренным изменениям организация мужских союзов и связанный с нею обычай сисситий — коллективных обедов граждан.

Сохранение и развитие института сисситий в рамках полиса было важнейшим средством укрепления дисциплины внутри коллектива рабовладельцев в таком государстве, как Спарта, где, как известно, была нарушена основная заповедь рабовладельческой экономики: избегать скопления больших масс рабов, говорящих на одном языке (см. Plat. Leg., 777 С; Arist. Polit., VII, 1330а 26). В отличие от разноплеменных, разрозненных рабов большинства греческих государств, илоты составляли сплоченную однородную массу, всегда готовую к восстанию. В этой обстановке дисциплина, максимальная сплоченность и организованность были вопросом жизни или смерти для всех спартиатов. В условиях отсталой полунатуральной экономики Спарты наиболее рациональной формой консолидации господствующего класса оказалось товарищество сотрапезников — фидитий. Для большей части граждан Спарты — вчерашних крестьян, сисситии — обеды в складчину, были привычной традицией54. Сисситии и стали основой той системы повседневного контроля над жизнью граждан, над их потреблением, которая является наиболее характерной чертой «ликургова космоса»55. Сохранение обычая сисситий было выгодно прежде всего спартанской олигархии. Разбитый на небольшие, организованные на «патриархальный» лад группы, ежедневно собирающийся на обязательные обеды, скудный рацион которых разнообразили лишь щедроты богатых сотрапезников, спартанский демос был гораздо менее опасен для правящей знати, чем, скажем, буйная городская толпа в Афинах. Таким образом, будучи, с одной стороны, орудием господства свободного меньшинства над порабощенным и неполноправным большинством, фидитии, с другой стороны, использовались как своеобразный инструмент народоправства внутри того же меньшинства56.

Историческая ситуация, сложившаяся на Крите к концу архаического периода, как бы в миниатюре повторяет ту картину социально-политических отношений, которую мы уже наблюдали в Спарте в ее, так сказать, крупном плане. Ни одному из критских полисов не удалось полностью подчинить своей гегемонии соседние города и создать такое мощное государственное образование, как Лакедемон. Внутренняя обстановка на острове, по-видимому, не была столь напряженной, как в Спарте.

Аристотель (Polit., II, 1269а 39 слл.; 1272b 18) противопоставляет критских периеков илотам, утверждая, что первые, в отличие от последних, никогда не восстают против своих господ. По его мнению, это объясняется почти полной изоляцией Крита от внешнего мира (илотов натравливают на спартанцев их соседи)57. На Крите не было и столь резкого численного перевеса рабов над свободными, как в Спарте, так как территория и население отдельных полисов были весьма незначительны.

Все это накладывает отпечаток известного своеобразия на местную форму мужских союзов, делая невозможным ее отождествление со спартанскими фидитиями. Казарменная спартанская дисциплина не привилась в городах Крита. Принцип беспрекословного подчинения части целому, личности государству, осуществленный в Спарте на практике, здесь оставался, скорее, недосягаемым идеалом. Организация гетерий была поэтому гораздо менее четкой, чем организация фидитиев. Такие черты системы союзов, как унификация и централизация на Крите были выражены довольно слабо. Частная инициатива, напротив, играла весьма значительную роль (например, в вербовке агел). Это свидетельствует о том, что гетерии в отличие от фидитиев еще сохраняли многие характерные черты родовых мужских союзов периода дорийского завоевания. «Более демократичная», по выражению Аристотеля (Polit., II, 1271а 28 слл.), организация критских сисситий также может расцениваться как наследие той исторической эпохи, когда господствующей была нераздельная родо-племенная собственность на землю и другие средства производства58.

 

* * *

 

Результаты предпринятого нами исследования вкратце сводятся к следующему. Мужские союзы, существовавшие в дорийских городах-государствах (Спарте и городах Крита) в V—III вв. до н. э. в их двух основных разновидностях (фидитии и гетерии), представляют собой особую форму организации класса рабовладельцев в рамках античного полиса. В этом аспекте дорийские мужские союзы существенно отличаются от всех других типов и разновидностей этого института, известных нам по этнографическим описаниям и по другим источникам. Исторически фидитии и гетерии являются результатом искусственной перестройки более ранней первобытной формы мужского союза. Эта последняя форма, правда, уже на стадии разложения зафиксирована в гомеровских поэмах. Можно предположить, что первоначально мужские союзы дорийцев Спарты и Крита были тесно связаны с родо-племенной организацией. На Крите эта связь продолжала сохраняться еще в сравнительно поздний период. Разложение родового строя в Спарте и городах Крита не повлекло за собой ликвидации мужских союзов как формы общественно-политической жизни. Напротив, претерпев существенные изменения как в своей организации, так и в функциях, мужские союзы сыграли немаловажную роль в становлении рабовладельческого государства в этих двух районах, став одним из важнейших элементов дорийского полиса.

  • 1. Бизингер (J. Bisinger. Der Agrarstaat in Platons Gesetzen. Lpz., 1925, стр. 74) полагает, что узаконения такого рода были бы излишни, если бы сисситии были общеобязательны для всех граждан платоновского государства. Нам кажется, однако, что одно не исключает другого.
  • 2. Сисситии пожилых людей (старше 40 лет) упомянуты в другом месте (666 В).
  • 3. R. Pöhlmann. Geschichte der sozialen Frage und des Sozialismus in der antiken Welt. II, стр. 235.
  • 4. J. Bisinger. Ук. соч., стр. 75 сл.
  • 5. G. Morrow. Plato's Cretan City. Princeton, 1960, стр. 394 сл.
  • 6. J. Bisinger. У к. соч., стр. 75.
  • 7. Платон называет описанный им здесь образ жизни «худшим», очевидно, в сравнении с полностью обобществленным бытом «стражей» в «Политии» (мнение А. Н. Егунова в изд.: Платон. Полное собрание творений. Т. XIV, Птг., 1923, прим. 32). Ср. Arist. Pol., II, 1265а 5 слл.
  • 8. G. Morrow. Ук. соч., стр. 395. Ср. Н. van Effenterre. La Crète et le monde grec de Platon à Polybe. P., 1948, стр. 55, прим. 3.
  • 9. J. Bisinger. Ук. соч., стр. 76.
  • 10. См., например, U. von Wilamowitz-Moellendorff. Platon. Bd. 1, В., 1920, стр. 655 сл.
  • 11. G. Morrow. Ук. соч., стр. 396 слл.
  • 12. Морроу (Ук. соч., стр. 152, 396) подчеркивает, что за образец для экономики своего идеального полиса Платон берет Афины не своего времени, а несколько более раннего периода (VI-V вв.). Интересно наблюдение того же автора (стр. 150 слл.), что рабы в государстве «Законов» не образуют единого сословия зависимых земледельцев, прикрепленных к земле, наподобие спартанских илотов, что соответствует скорей мелкокрестьянскому хозяйству с минимальным использованием рабского труда в послесолоновской Аттике и делает невозможной праздную жизнь для всех граждан на спартанский манер. Лауффер (S. Lauffer. Die platonische Agrarwirtschaft. «Vierteljahrchrift für Sozial- und Wirtschaftsgeschichte». XXIX, 1936, стр. 263) замечает, что Платон «вводит в своем государстве частное товарное хозяйство», пытаясь, однако, при этом «парализовать его капиталистические возможности... сведением этого хозяйства к возможно меньшим размерам». При этом отдельные меры, направленные к ограничению торговли, ремесла и т.д., имеют, по мнению Лауффера, своим прототипом «феодальную» экономику Спарты, Крита и ранних Афин (Ук. ст., стр. 268 сл.). Чехословацкий историк Б. Борецкий (В. Borecký. Die sozial-ökonomischen Grundlagen der griechischen Polis und Platons Gesetzestaat. «Eirene», II, 1964, стр. 93 сл.) характеризует платоновское государство, как «аграрный город-государство «дорийского» типа со строгим регулированием всей социальной, хозяйственной и политической жизни». В то же время он замечает, что нельзя говорить о «простом подражании специфическим дорийским отношениям», поскольку «определенное социальное равенство граждан», как база единства государства вообще является характерной чертой греческого полиса. См. также J. Bisinger. Ук. соч., стр. 115 слл.; Е. Salin. Platon und die griechische Utopie. München — Lpz., 1921, стр. 155; F. Oilier. Le mirage spartiate. I. P., 1933, стр. 278 слл.; H. van Effenterre. Ук. соч., стр. 52 слл.; Е. Barker. The Political Thought of Plato and Aristotle. N.Y., 1959, стр. 202; А. В. Мишулин. Утопический план аграрной Магнезии. ВДИ, 1938, № 3(4), стр. 111,113.
  • 13. «Закон» здесь имеет значение, скорее, «моральной нормы» и тесно связан с понятием «воспитания» (см. Aristotle. The Politics. Transl. E. Barker. Oxford, 1948, прим. к II, 1263b 40).
  • 14. F. Oilier. Le mirage spartiate. I, стр. 277 сл.; 318; E. N. Tigerstedt. The Legend of Sparta in Classical Antiquity. Vol. I. Stokholm, 1965, стр. 254.
  • 15. Аристотель, критикуя лакедемонскую илотию, противопоставляет ей порабощение «периеков» на Крите, из чего следует, что в принципе он не был против подобных форм эксплуатации (Polit., II, 1269а 38-1269b 12; 1272 b 18; ср. VII, 1330а 28-31).
  • 16. См. А. И. Доватур. Политика и политии Аристотеля. M.-Л., 1965, стр. 251: «Внутренняя история Спарты, начиная с эпохи Ликурга, изображалась в «Лакедемонской Политии» Аристотеля как постепенный переход от лучшего к худшему. Строй Ликурга, хотя в нем и крылись задатки, приведшие впоследствии к падению Спарты, все же представлял собой подлинную аристократию, т.е. по Аристотелю, одну из правильных форм правления». См. также стр. 294 о «Критской политии».
  • 17. Об оценке в современной литературе экономической доктрины Платона см. выше, стр. 232, прим. 12. По вопросу об отношении Аристотеля к Спарте в науке в настоящее время нет единого мнения. Еще Онкен (W. Oncken. Staatslehre des Aristoteles in historisch- politischen Umrissen. Bd. I, Lpz., 1870, стр. 297) видел «эпохальную заслугу» Аристотеля в разрушении культа Спарты. В новейшей литературе той же точки зрения придерживается Вейль (R. Weil. Aristote et l'histoire. P., 1960, стр. 238). С другой стороны, Гомперц (Th. Gomperz. Griechische Denker. III, Lpz., 1909, стр. 312) образно характеризует проект идеального государства в «Политике» как «мирную Спарту». Правильно, как нам кажется, оценивает двойственное отношение Аристотеля к Спарте Олье. Отмечая суровый критицизм в изображении философом современного ему спартанского государства, он в то же время считает, что подобно Платону, Аристотель «бессознательно стремился к приукрашению спартанской реальности, желая доказать читателю и самому себе, что его взгляды как систематика не увлекают его в область утопии, а также показать, что не следует считать невозможным то, что уже частично реализовано в государстве, превосходящем все остальные» (F. Oilier. Ук. соч., стр. 325). См. также Е. Barker. Ук. соч., стр. 389; Е. N. Tigerstedt. Ук. соч., стр. 298 слл. Среди отечественных исследователей А. И. Доватур (Ук. соч., стр. 372, прим. 36) присоединяется к тем, кто, подобно Онкену, «усматривает в обзоре спартанского устройства у Аристотеля определенную направленность против романтического преклонения перед Спартой». Что касается проекта идеального государства, выдвинутого Аристотелем, то он, по мнению Доватура (Ук. соч., стр. 75 слл.), был рассчитан на новые греческие полисы, возникшие на Востоке в результате завоеваний Александра. Не исключая в принципе такую возможность (ср., впрочем, R. Weil. Ук. соч., стр. 113), мы не можем, однако, игнорировать такие специфически спартанские черты «наилучшего полиса» в представлении Аристотеля, как исключение земледельцев и ремесленников из числа граждан, государственное регулирование торговли, сисситии, требование, чтобы все полноправные граждане обязательно владели землей и т.д. А. К. Бергер, обращая внимание на эту сторону концепции Аристотеля, приходит к выводу, что этот последний, «строя свою политическую теорию, исходил из весьма его политически сближающих с Платоном лаконофильских идей, прежде всего из идеи замкнутого автаркического полиса» (А. К. Бергер. Политическая мысль древнегреческой демократии. М., 1966, стр. 112).
  • 18. Не без основания ван Эффентер говорит об «открытии Крита» греческими писателями IV в. (H. van Effenterre. Ук. соч., стр. 19 слл.).
  • 19. F. Oilier. Ук. соч., стр. 45; ср. Е. Barker. Ук. соч., стр. 14; G. Morrow. Ук. соч., стр. 52 слл.
  • 20. Оценка политических взглядов Аристотеля в настоящее время сильно колеблется между умеренной демократией и олигархией. Последней точки зрения придерживаются: G. J. D. Aalders. Mischverfassung und ihre historische Dokumentation in den Politica des Aristoteles. В кн.: La «Politique» d'Aristote. Genève, 1964, стр. 233; А. К. Бергер. Ук. соч., стр. 108 сл.; 149 сл.; Ср. М. Defourny. Aristote. Études sur la «Politique». P., 1932, стр. 127 слл.; E. N. Tigerstedt. Ук. соч., стр. 300; А. И. Доватур. Ук. соч., стр. 44 слл.
  • 21. Как убедительно показывает Олье (Ук. соч., стр. 394), Ксенофонт, работая над «Лакедемонской политией», ставил перед собой совершенно конкретную политическую цель — оправдать претензии Спарты на гегемонию в глазах греческого общественного мнения. Характерно, с другой стороны, что в своем утопическом романе «Киропедия» Ксенофонт гораздо дальше отходит от спартанского образца, чем Платон и Аристотель в их идеальных государствах (Там же, стр. 435 слл.; Е. N. Tigerstedt. Ук. соч., стр. 178).
  • 22. Е. Barker. Greek Political Theory, Plato and his Predecessors. L., 1951, стр. 19; R. Weil. Ук. соч., стр. 415; G. J. D. Aalders. Ук. ст., стр. 218; С. Л. Утченко. Кризис полиса и политические воззрения римских стоиков. М., 1955, стр. 17; В. Borecký. Ук. соч., стр. 82; Е. N. Tigerstedt. Ук. соч., стр. 291; А. К. Бергер. Ук. соч., стр. 86 слл. Ср. А. И. Доватур. У к. соч., стр. 14 слл.
  • 23. Фукидид (I, 10, 2) говорит о Спарте, как о несинойкизированном полисе, граждане которого живут по древнему эллинскому обычаю деревнями (οὔτε ξυνοικισθείσης πόλεως... κατὰ κώμας δὲ τῷ παλαιῷ τῆς Ἑλλάδος τρόπῳ οἰκισθείσης). Аристотель (Pol., II, 1272b 9-15), рассказывая о распрях и беспорядках, царящих на Крите, приходит к выводу, что тамошний государственный строй имеет лишь форму (τάξις) политии, являясь, на самом деле, династией. Однако такое положение вещей, имеющее своим результатом полное уничтожение государственного порядка, рассматривается здесь скорее как временное и ненормальное (διά τινος χρόνου μηκέτι πόλιν εἶναι τὴν τοιαύτην, ἀλλὰ λύεσθαι τὴν πολιτικὴν κοινωνίαν). Замечено, что по количеству найденных надписей (особенно декретов) IV век, к которому относится свидетельство Аристотеля, резко уступает предшествующему столетию, что указывает, пожалуй, на прекращение нормальной политической жизни на острове в этот период (ср. Е. Kirsten. Die Insel Kreta im fünften und vierten Jahrhundert, стр. 174; R. F. Willetts. Aristocratic Society in Ancient Crete, стр. 116).
  • 24. См. выше, стр. 16 слл.
  • 25. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Т. 3, стр. 21. Перевод: «...лишь сообща владеют своими... рабами» — не вполне точен. В подлиннике читаем: «...besitzen nur in ihrer Gemeinschaft die Macht über ihre... Sklaven». (См. К. Marx, F. Engels. Die deutsche Ideologic. В., 1953, стр. 18). Более точно переводит это место О. О. Крюгер в статье «Движения античных рабов в доэллинистическую эпоху» («Известия ГАИМК», вып. 101, 1934, стр. 121): «Граждане государства только сообща обладают властью... над рабами».
  • 26. Ср. К. Маркс. Формы, предшествующие капиталистическому производству. М., 1940, стр. 14: «В античном мире город с принадлежащими ему землями является экономическим целым».
  • 27. С. И. Ковалев. Учение Маркса и Энгельса об античном способе производства. «Известия ГАИМК», т. XII, вып. 9-10, 1932, стр. 27.
  • 28. Для Маркса непосредственно государственная собственность на землю была, скорее, лишь частным случаем в рамках античной формы собственности (см. Формы, предшествующие капиталистическому производству, стр. 11).
  • 29. С. Л. Утченко. Кризис и падение Римской республики. М., 1965, стр. 8.
  • 30. С. JI. Утченко игнорирует то обстоятельство, что развитый полис (как, например, Афины V-IV вв. до н. э. или Рим во II—I вв.) включает в свой состав не только землевладельцев, но и собственников других родов, а также людей, вообще лишенных собственности, которые тем не менее все вместе противостоят «своим работающим рабам» и, таким образом, в совокупности образуют класс рабовладельцев. См. также Л. С. Васильев, И. А. Стучевский. Три модели возникновения и эволюции докапиталистических обществ. ВИ, 1966, № 5, стр. 79 слл.
  • 31. История Древней Греции. Под ред. В. И. Авдиева и Н. Н. Пикуса. М., 1962, стр. 151 сл.
  • 32. Сходную характеристику полиса дает чехословацкий историк Б. Борецкий в его уже цитированной выше (прим. 12) статье. Он указывает (стр. 91), что «характерной чертой развития города-государства как инструмента для эксплуатации рабов является... сглаживание постоянно растущих социальных противоречий среди граждан, сохранение политического единства гражданского коллектива». Пути к достижению этого внутреннего единства могут быть различными. С одной стороны — это характерная для примитивных форм полиса (Спарты, городов Крита, ранних Афин) политика регулирования отношений собственности прежде всего в землевладении (Ук. соч., стр. 84), с другой — характерное для Афин в пору их расцвета участие всех граждан в той или иной форме в эксплуатации рабов, чужеземцев и зависимых земель (Там же, стр. 90). Эта верная мысль, к сожалению, не получила в статье Борецкого надлежащего развития и картина социально-экономических отношений внутри полиса остается у него неполной. В частности, вне поля внимания автора остаются такие важные элементы полисной организации, как литургии, законы против роскоши и т. д.
  • 33. Типичным примером такого рода представлений может служить потлач у индейцев Северо-Западной Америки, о котором мы уже упоминали выше, в Гл. II, прим. 57.
  • 34. Этимологически термин λειτουργία (из λῃτουργία) происходит, по всей вероятности, от λήιτον («народный дом» в ахейском диалекте — см. W. W. How, J. Wells. A Commentary on Herodotus. II, стр. 219, ad Hdt., VII, 197), что указывает на связь обычая с кругом мужских союзов в ранней Греции. Как правильно замечает Глотц (G. Glotz. La cité grecque. P., 1928 , стр. 24), древнейшей формой литургии было устройство священной трапезы (ἑστίασις) для соплеменников. Примитивной разновидностью литургии можно считать также военные повинности богачей в гомеровский период (см. выше, Глава II); ср. A. Andreades. Geschichte der griechischen Staatswirtschaft. Bd. I. München, 1931, стр. 24, 138). В целом вопрос о происхождении этого своеобразного института в настоящее время почти не исследован.
  • 35. См. интересные замечания на этот счет С. Я. Лурье в изд.: Плутарх. Избранные биографии. M.-JI., 1941, прим. 36 к биографии Кимона.
  • 36. A. Andreades. Ук. соч., стр. 140.
  • 37. Литургический характер навкрарий подчеркивает Гоммель (H. Hommel. Naukraria. RE, Hbd. 32, 1935, стб. 1942; см.также U. Kahrstedt. Staatsgebiet und Staatsangehörige in Athen. Stuttgart — В., 1934, стр. 247 сл.; ср., однако, Н. Strasburger. Trierarchie. RE, Hbd. 13, 1939, стб. 107).
  • 38. Автор псевдоаристотелевой «Экономики» (II, 1347а II) возводит такие литургии, как триерархия, хорегия, гимнасиархия ко времени Гиппия. Закон об антидосисе в одном случае приписывается Солону (Dem., XLII, 1), что, однако, кажется маловероятным.
  • 39. Примером может служить раздел доходов Лаврийских рудников в Афинах начала V в. до н. э. (по 10 драхм на человека — Hdt., VII, 144; ср. III, 57).
  • 40. Впрочем, можно сослаться и на ряд других мер, сдерживавших развитие частной собственности в дорийских государствах. Таковы законы, запрещающие куплю-продажу земли, монополизация государственной золотой и серебряной монеты, некоторые меры против роскоши (см., например, Plut. Lyc., XIII, XXVII).
  • 41. В Спарте богачи должны были кормить на свой счет лошадей для конницы (Xen. Hell., VI, 4, 11), а также устраивать приемы для именитых чужеземцев (Athen., IV, 138 e-f; Xen. Memor., I, 2, 61; Plut. Cimo, X).
  • 42. Спартанские сисситии, в сущности, представляют собой сочетание двух гомеровских форм — обеда в складчину с поочередным угощением сотрапезников (так наз. ἄικλα). Как модификацию гомеровского «чередования домами» можно рассматривать и критские андрии (от этого обычая, возможно, ведут свое происхождение повинности, которые были возложены на архонта гетерии).
  • 43. Параллель такого рода проводит Фергюсон (W. S. Ferguson. The Zulus and the Spartans. HarvAfSt, II, 1918), с работой которого нам, к сожалению, не удалось ознакомиться. О возрастных классах зулусов и пр. см. Е. J. Krige. Sozial System of the Zulus. N.Y. — L., 1936 стр. 36 слл.; И. И. Потехин. Военная демократия матабеле. «Труды ИЭ», XIV, 1951.
  • 44. К собственно религиозным функциям мужских союзов у зулусов и родственных им племен можно отнести только посвятительные обряды (обрезание) при переходе из одного возрастного класса в другой.
  • 45. У зулусов каждому отряду (интанга) молодых воинов соответствовал такой же отряд девушек. Однако организацию такого рода едва ли можно считать результатом естественного развития (см. Е. J. Krige. Ук. соч., стр. 37).
  • 46. По словам Аристотеля (Polit., II, 1264а 21), основное различие между свободными и рабами на Крите заключалось в том, что последним было запрещено посещать гимнасии и пользоваться оружием. В Спарте существовало представление, что свободного человека отличает от раба прежде всего присущий им обоим физический облик (Myro Pr. у Athen., 657 d; ср. Xen. Hell., V, 3, 9; Plut. Agis, VIII).
  • 47. См. выше, стр. 130.
  • 48. Так называемые «клубы» северо-американских индейцев и меланезийцев, очевидно, представляют предшествующую стадию в эволюции «тайных союзов». К этой форме типологически довольно близки мужские союзы гомеровского времени.
  • 49. В отличие от дорийских сисситий, совместные обеды членов первобытного мужского союза не несут на себе какой-либо функциональной нагрузки, будучи естественным выражением общности группы сородичей или соплеменников. Поэтому строгая регламентированность, свойственная спартано-критским сисситиям (обязательность посещения, регулярные точно установленные взносы участников, постоянное помещение для обедов), для таких более ранних разновидностей того же обычая, как гомеровские пиры, не характерна.
  • 50. Впрочем, в Спарте, как было показано выше, система мужских союзов имела специализированные ответвления с особыми полицейско-террористическими функциями (криптии и корпус «всадников»).
  • 51. Так как богатство чаще всего является единственным условием, необходимым для поступления в «тайный союз», в него могут попасть чужеземцы, мальчики, еще не достигшие совершеннолетия, а в некоторых случаях даже рабы и женщины (L. Frobenius. Die Masken und Geheimbünde Afrikas. Halle, 1898, стр. 86; H. Schurtz. Altersklassen und Männerbünde. В., 1902, стр. 421; H. Webster. Primitive Secret Societies. N. Y., 1932, стр. 95, 122).
  • 52. Неплохую характеристику этого античного Staatsrentnertum дает Хазебрёк (J. Hasebroeck. Staat und Handel im alten Griechenland. Tübingen, 1928, стр. 33 слл.). См.также В. Borecký. Ук. соч., стр. 89 сл.
  • 53. Своеобразие спартанского пути развития нельзя понимать в духе плоского эволюционизма, как это делает, например, Карштедт. Дорийский полис не был куколкой, из которой со временем (при благоприятных условиях) мог бы развиться полис классического типа. Спарту нельзя уподобить Афинам начала VI в., застывшим на мертвой точке в ожидании солоновской реформы. Классическая Спарта, несомненно, представляет собой более высокий тип общественного развития. Четкое классовое деление общества, государство, основанное на территориальном принципе, система мужских союзов, вытеснившая родовые организации, первоклассная армия — ничего этого в Афинах времени Солона мы еще не находим.
  • 54. Руссель (P. Roussel. Sparte. P., 1960, стр. 41) видит в сисситиях аристократический обычай, искусственно привитый остальной массе граждан. Однако, в действительности пиры в складчину в VIII-VII вв. до н. э. были хорошо известны и крестьянам (см. Hesiod. Op., 722 слл.).
  • 55. Контроль над распределением прибавочного продукта рабовладельческих хозяйств между гражданами был бы слишком сложной задачей для примитивного государственного аппарата Спарты. К мерам, ограничивающим потребление, можно отнести также запрещение пользоваться какой-либо иной монетой, кроме железной, строить дома при помощи каких-либо других инструментов, кроме пилы и топора, удаление из Спарты чужеземных ремесленников и торговцев и т. д.
  • 56. Нельзя игнорировать элемент, пусть внешнего демократизма, свойственный «ликургову космосу». Учреждение системы фидитиев было ответом на демократическое движение, охватившее Спарту в VII-VI вв. до н. э., так же, как и многие другие полисы Греции. Однако здесь это движение не привело к полной победе демоса. Аристократия продолжала сохранять контроль над положением в государстве в своих руках, так же, как и некоторые из своих экономических привилегий, хотя за это ей пришлось заплатить известным самоограничением своего жизненного уклада. Таким образом, это была своего рода «революция сверху» (см. P. Roussel. Sparte, стр. 41 сл.; F. Kiechle. Lakonien und Sparta. München — В., 1963, стр. 256; A. Andrewes. The Greek Tyrants. L., 1958, стр. 75 сл.; ср. J. Hasebroeck. Griechische Wirtschafts- und Gesellschaftsgeschichte bis zur Perserzeit. Tübingen, 1931, стр. 203 сл.; H. Berve. Sparta. Lpz., 1937, стр. 35 сл.).
  • 57. В какой-то мере это свидетельство Аристотеля подкрепляется данными Гортинского кодекса. Так, браки рабов со свободными женщинами, о которых говорится в одном из его разделов (VII, 1 слл.), в Спарте V в. едва ли были бы возможны.
  • 58. Интересно, что пережитки родового строя на Крите уживались с довольно развитым товарно-денежным хозяйством. На это указывают частые упоминания денежных штрафов в декретах Гортины и других городов (Л. Н. Казаманова. Очерки социально-экономической истории Крита V-IV вв. до н. э. М., 1964, стр. 81). По сравнению со Спартой, развитие критской экономики протекало в более благоприятных условиях. Отдельные полисы здесь были слишком слабы, чтобы поставить на пути растлевающего граждан духа наживы даже столь ненадежный заслон, как спартанская железная монета. Тем не менее города Крита, конечно, нельзя поставить в один ряд с такими передовыми греческими государствами, как Афины, Коринф или города Малой Азии. Географическое положение острова в отдалении от важнейших торговых путей Эгейского бассейна затрудняло экономическую связь с внешним миром и тем самым в значительной мере задерживало развитие товарно-денежных отношений. Поэтому в экономике Крита еще и в V в. были достаточно сильны элементы натурального хозяйства. Об этом говорит в частности натуральная оплата труда ремесленников в Гортине, Аксосе и других городах (см. выше, стр. 157 сл.). Форма землепользования, существовавшая на Крите в этот период, принципиально еще ничем не отличалась от спартанской (ср. Polyb., VI, 45-46).
Источник: Андреев Ю. В. Мужские союзы в дорийских городах-государствах (Спарта и Крит). — СПб.: Алетейя, 2004. — 336 с. — (Серия «Античная библиотека. Исследования»)
См. также:
Андреев Ю. В. Мужские союзы в дорийских городах-государствах (Спарта и Крит)
Чтобы сообщить об опечатке, выделите ее и нажмите Ctrl+Enter.
Журнал Labyrinthos - история и культура древнего мира
Код баннера: