«Не знать, что случилось до твоего рождения — значит всегда оставаться ребенком. В самом деле, что такое жизнь человека, если память о древних событиях не связывает ее с жизнью наших предков?»
Марк Туллий Цицерон, «Оратор»
история древнего мира
Андреев Ю. В.

Раннегреческий полис (гомеровский период)

Глава IV. Основные структурные элементы гомеровского полиса. Семья и гетерия

 

129

 

Уяснение основных принципов внутренней структуры гомеровского общества сильно затрудняет царящая в поэмах иллюзия всеобщей социальной гармонии и благополучия, при которых практически не остается места для каких бы то ни было классовых конфликтов1. Вообще мысль о биологической и, следовательно, социальной неравноценности людей, о разделении всего человечества на две обособленные породы «добрых» (ἀγαθοί) и «скверных» (κακοί) или «лучших» (ἀριστῆες) и «худших» (χέρηες) отнюдь не чужда Гомеру и, более того, можно сказать с уверенностью, принадлежит к числу фундаментальных идей, определяющих собой мировоззрение эпического поэта2. Достаточно

 

1 Тронский И. М. Проблемы гомеровского эпоса // Гомер. Илиада. М.-Л., 1935. С. XLII.

2 На классовый тенденциозный характер гомеровской поэзии справедливо указывают: Finley М. I. The world of Odysseus. London, 1962. P. 130; Bowra С. M. Homer. London, 1972. P. 166 f.; Тронский И. M. Проблемы гомеровского эпоса. С. XLII, а также многие другие авторы. Роль аристократии и наличие проаристократической тенденции в эпосе пытаются оспаривать: Calhoun G. М. Classes and masses in Homer // CPh. Vol. 29. 3.1934. P. 196 f.; Starr Ch. G. The decline of the early Greek kings // Historia. Bd. 10. 2.1961. P. 133; Straßburger H. Der soziologische Aspekt der homerischen Epen // Gymnasium. Bd. 60.1953. — Последняя работа известна нам только по ссылкам; ср.: Лосев Л. Ф. Гомер. М., 1960. С. 108 слл. — Признание аристократизма гомеровской поэзии еще не означает, что ее создатель был, как нередко думают, «придворным поэтом». Это определение кажется нам столь же мало оправданным, как и обычное в современной литературе сближение гомеровских басилеев с феодальными магнатами. Против этого воззрения на Гомера справедливо возражает: Kirk G. S. The songs of Homer. Cambridge, 1962. P. 274 f.; ср.: Кагаров E. Г. Общественный строй греков гомеровской эпохи // СЭ. 1937. № 4. С. 50 сл.

 

130

 

вспомнить хотя бы подчеркнуто резкое противопоставление царей и «превосходных мужей» «мужам из народа» в «Диапейре» II песни «Илиады» (188 sqq.). Тем не менее нельзя не заметить, что столь ясно выраженные социальные симпатии и антипатии поэта не играют сколько-нибудь серьезной роли в развитии сюжета обеих гомеровских поэм. Если оставить в стороне знаменитую сцену «посрамления Терсита» да, может быть, еще столкновение Одиссея с «царем нищих» Иром, то приходится признать, что открытые проявления аристократической демофобии в эпосе почти не встречаются, и, таким образом, идея извечного антагонизма между «лучшими» и «худшими» хотя и сознается поэтом, но в целом остается где-то за пределами житейской практики его героев, воспринимаясь скорее как некий отвлеченный теоретический постулат, не находящий конкретного воплощения в художественной ткани «Илиады» и «Одиссеи».

Как правило, главные действующие лица поэм — цари и герои — вращаются среди себе подобных, таких же царей и героев, как они сами, почти не соприкасаясь с людьми низшего сорта. Так, если подвергнуть просопографическому анализу батальные сцены «Илиады», то окажется, что почти все участвующие в них персонажи берутся поэтом из одного и того же достаточно узкого общественного круга «лучших» (ἐσθλοί, ἄριστοι) или «доблестных», «добрых» (ἀγαθοί) людей. Даже среди так называемых «малых воителей», которым обычно отводится неблагодарная роль «пушечного мяса» для подвигов главных героев, мы не найдем ни одного человека, за исключением, быть может, только Долона, которого с уверенностью можно было бы отнести к категории κακοί, поставив в один ряд с Терситом. Большинство из них составляют цари и царские друзья (ἑταῖροι), несколько меньшую часть — сыновья жрецов и прорицателей, наконец — просто дети богатых и знатных родителей. Персонажи, принадлежащие к этой последней категории, обычно вводятся в действие формулой ἀφνειός τ᾽ ἀγαθός (Il., XIII, 664; XVII, 576; ср.: V, 9 sq.), которая, по-видимому, является в глазах Гомера исчерпывающей характеристикой человека «порядочного», т. е. аристократа, так как в ней оба основных элемента, из которых в эпосе складывается понятие знатности — богатство и воинская доблесть, — связаны во-

 

131

 

едино3. Логика, которой руководствуется поэт при таком отборе, понятна: эпическая «табель о рангах» требует, чтобы каждый герой имел дело только с достойным его противником4.

Для того чтобы еще более утвердить в сознании слушателя эту иллюзию, Гомер даже слуг и рабов превращает в аристократов по рождению (примерами могут служить Патрокл, Евмей и другие персонажи)5. Мир, находящийся за пределами аристократического ойкоса, оказывается практически и вне поля зрения поэта, лишь время от времени напоминая о себе бегло очерченными фигурами «маленьких людей»: пастухов, пахарей, лесорубов, ткачих и пр., встречающихся в сравнениях или в незначительных проходных эпизодах6. Абстрагируясь от всей этой «житейской прозы», Гомер уходит мыслью в воображаемый мир героического прошлого, который рисуется ему как правильно устроенная аристократическая община, еще не знающая классовых антагонизмов, борьбы между знатью и «худородными» и т. п. «презренных материй»7. И лишь появление на сцене во II песни «Илиады» гротескной фигуры Терсита вносит чуждую ноту в этот хорошо налаженный ансамбль. Выступление Терсита настолько неожиданно, настолько контрас-

 

3 Гомеровские эпитеты типа ἀγαθός, ἄριστος, ἐσθλός и пр., конечно, нельзя приравнивать к социальным терминам в обычном значении слова, поскольку они используются обычно для характеристики идеальных героев, среди добродетелей которых на первом плане стоит военная доблесть. Мы не можем, однако, согласиться с Кэльхауном (Calhoun G. М. Classes and masses in Homer. P. 195 f.), считающим, что все эти эпитеты вообще лишены какой бы то ни было социальной окраски. Это, конечно, неверно, ибо в представлении поэта и воинская доблесть, и другие связанные с ней качества являются привилегией лишь одного общественного класса, а именно аристократии; ср.: Hoffmann М. Die ethische Terminologie bei Homer, Hesiod und den alten Elegikern und Jambographern. Tübingen, 1914. S. 73; Lexicon des frühgriechischen Epos / Ed. B. Snell. Lf. 1. Göttingen, 1955. s. v. ἀγαθός.

4 Ср.: Kirk G. S. War and the warrior in the Homeric poems // Problèmes de la guerre en Grèce ancienne / Ed. E. P. Vernant. Paris, 1968. P. 112.

5 Bowra С. M. Homer. P. 166.

6 О социальном содержании гомеровских сравнений см.: Severyns А. Homère. Т. III. L'artiste. Bruxelles, 1948. P. 161 s.

7 Ср.: Straßburger H. Homer und die Geschichtsschreibung. Heidelberg, 1972. S. 35.

 

132

 

тирует с царящим в поэмах духом благочиния и высокой патетики, что воспринимается как какой-то внезапный прорыв в ту историческую реальность гомеровской эпохи, о которой в других местах мы можем лишь догадываться по отрывочным и неясным намекам8.

В сущности каждая отдельно взятая гомеровская община представляет собой конгломерат из нескольких патриархальных семей (ойкосов), в социальном и экономическом положении которых трудно уловить какие бы то ни было различия. Так, почти все известные нам по именам троянцы (около семидесяти пяти персонажей) так или иначе связаны всего с девятью такими ойкосами, в число которых входят огромная семья Приама, семьи его братьев: Клития, Гикетаона, Лампа и Тимоэта — и семьи четырех других троянских старцев: Пантоя, Антенора, Укалегона и Анхиза9. Из этого круга лиц поэт, смотря по обстоятельствам, выбирает актеров для участия в политической игре, которая разыгрывается на троянской агоре и под стенами города вперемежку со сценами сражений. Так, Приам и его сыновья выступают обычно в роли царей, иногда добрых и справедливых, иногда несправедливых. Другие знатные троянцы изображают противостоящий им демос. Один из них Полидамант, сын Пантоя, говорит, обращаясь к Гектору (Il., XII, 211 sqq.): «Гектор, ты всегда поносишь меня на собраниях, хотя я и говорю самое лучшее, ибо совсем не пристало человеку из народа (δῆμον ἐόντα) говорить неправду, увеличивая (тем самым) все время твое могущество». В этих словах нет ни капли самоуничижения. Полидамант — вполне респектабельный троянский офицер, мудрый птицегадатель, наконец, сын одного из семи троянских δημογέροντες, составляющих ближайшее окружение Приама (Il, III, 149 sqq.). В чисто социальном плане он мало чем уступает Гектору и в общем принадлежит к тому же самому общественному кругу. Поэт подчеркивает это, называя его

 

8 Тронский И. М. Проблемы гомеровского эпоса. С. XLII.

9 Троянцы, не имеющие прямого отношения к этим центральным персонажам, упоминаются лишь эпизодически. Примерами могут служить жрецы: Дарес, Долопион, Онетор и их дети (Il., V, 9 sq.; 77 sq.; XVI, 604 sq.). Все они, вероятно, также относятся к троянской знати, хотя, возможно, несколько более низкого ранга, чем Приам и окружающие его старцы. Исключение составляет, пожалуй, только один Долон, которого сближает с Терситом его уродство (Il., X, 314 sq.).

 

133

 

товарищем и сверстником Гектора: они даже родились оба в одну и ту же ночь (Il., XVIII, 251). Если же он, говоря о себе, называется «человеком из народа» или даже, еще точнее, «народным человеком», то вовсе не потому, что считает себя простолюдином и сознает свое ничтожество перед лицом природного аристократа. Напротив, в его словах совершенно отчетливо звучит гордость человека, вполне сознающего свою социальную ценность и почитающего своим гражданским долгом противодействовать Гектору в его военных авантюрах и притязаниях на единовластие. Полидамант называет себя δῆμος только потому, что в данной ситуации он выступает в роли рядового «солдата» и говорит с «генералом» Гектором от лица ranc and file троянского войска, хотя во всем остальном они вполне равноценные индивиды (Полидамант в одном случае — Il., XV, 453 — носит даже царский титул ἄναξ). Таким образом, δῆμος здесь отнюдь не то же самое, что δῆμον ἀνήρ в Il., II, 19810. Там слово δῆμος означает простой народ, плебс в противовес аристократии (единственный случай такого рода во всей гомеровской поэзии!), тогда как здесь имеется в виду вся троянская община, состоящая преимущественно из знати и противостоящая одному человеку, облеченному властью — Гектору11.

Как социально однородная группа аристократических семей демос предстает перед нами также и в «Одиссее», в сценах на Итаке и на острове феаков. Особенно показательна в этом плане сцена народного собрания итакийцев в заключительной песни по-

 

10 Переводы типа «one of vulgar» (The Iliad / Ed. by W. Leaf. Vol. I. London, 1900. ad. loc.) или «being a commoner» (Liddell H. G., Scott R. A. Greek-English lexicon. Oxford, 1925), как нам представляется, не передают смысл этого словосочетания. Ближе к истине стоит Н. И. Гнедич (Гомер. Илиада / Пер. Н. И. Гнедича. М.—Л., 1935), который переводит слова Полидаманта «быв гражданин».

11 Прямо противоположного мнения придерживается Жанмэр, полагая, что именно первое из этих двух значений термина δῆμος безраздельно доминирует в эпосе. Демос в его понимании — это бесправная масса трудового населения, над которой господствует замкнутая военно-аристократическая каста — λαός (Jeanmaire Н. Couroi et courètes. Lille, 1939. P. 44 s.). В действительности, оба эти понятия нигде в эпосе не противопоставляются друг другу. Напротив, термины δῆμος и λαός (λαοί) нередко, употребляясь попеременно, обозначают одних и тех же людей. Так, например, в сцене народного собрания во II песни «Одиссеи».

 

134

 

эмы (Od., XXIV, 413 sqq.). Возбужденный вестью о гибели женихов народ собирается на площади, чтобы обсудить создавшееся положение. Первым к собранию обращается Евпейт, отец Антиноя, с призывом отомстить за убитых «сыновей и братьев» (εἰ δὴ μὴ παίδων τε κασιγνήτων τε φονῆας τισόμεθ᾽). Из этих слов следует, что среди участников собрания немало родственников женихов, которые так же, как и они сами, принадлежат к итакийской знати (женихи неоднократно именуются в поэме «лучшими юношами» Итаки и близлежащих островов, они не только претендуют на царскую почесть Одиссея, но и сами уже являются царями). Выступающий в защиту Одиссея Галитерс, со своей стороны, упрекает граждан в том, что они вовремя не удержали сыновей от безрассудных поступков и тем самым ускорили их гибель (456 sq.). Вслед за этой речью собрание распадается на две части (463 sq.). «Бо́льшая из половин», очевидно, родственники женихов, со страшным воплем вскакивает со своих мест и бросается вслед за Евпейтом. Прочие во главе с Ментором и Галитерсом остаются на месте. Поэт, конечно, ни на минуту не допускает мысли, что среди этих «благонамеренных» граждан, которым он всецело сочувствует, есть хоть один человек, принадлежащий к черни (κακός). «Лучшие» — и на той, и на другой стороне. «Лучшие» восстают против «лучших». Бесспорно, картина эта алогична и парадоксальна в своей основе. Если в общине есть «лучшие» люди, то, очевидно, должны быть и «худшие», но о них Гомер как будто ничего не хочет знать12.

Итак, основной социологический парадокс гомеровской поэзии состоит в том, что аристократия в ней практически подменяет собой общину и, если можно так выразиться, уподобляет ее себе. Поэтому как в «Илиаде», так и в «Одиссее» масса рядовых воинов или граждан (в сценах мирной жизни) оказывается состоящей из людей, которых поэт называет ἄριστοι, ἐσθλοί, ἥρωες13. По

 

12 Ср.: Calhoun G. М. Classes and masses in Homer. P. 308.

13 Термин ἥρωες в его гомеровском варианте довольно близок по своему значению к ἀγαθός и так же, как и это слово, может обозначать человека, не только наделенного большой воинской доблестью, но и занимающего высокое общественное положение благодаря своей знатности и богатству; см., например: Od., IV, 267; VIII, 241 sq.; XIV, 97. — В неко-

 

135

 

этой же причине аристократы выступают обычно от лица народа как выразители его чаяний и настроений (единственное исключение из этого правила — опять-таки Терсит), а свойственные аристократии формы социальной организации: патриархальная большая семья, мужской союз (гетерия) и являющаяся его коррелятом в военное время дружина — безраздельно доминируют в эпосе, оттесняя на задний план все другие виды общественных связей.

Как было уже показано на примере Трои, патриархальная семья — ойкос — является основной структурной ячейкой гомеровского общества и своеобразным центром того микрокосма, в котором протекает повседневная жизнь героев поэм14. Достаточно трудно на основании рассеянных в тексте «Илиады» и «Одиссеи» отрывочных замечаний о семьях отдельных героев составить ясное представление о размерах и составе типичного эпического ойкоса. Известное описание дома Приама (Il., VI, 242 sqq.) слишком явно тяготеет к сказке и едва ли может быть признано показательным для семейных отношений во времена самого Гомера, хотя в более ранний период подобного рода гипертрофированные, основанные на полигамии семейные коллективы, охватывающие не только взрослых, уже женатых сыновей домовладыки, но и замужних его дочерей с их мужьями, вероятно, были нормой повсеместно в Греции15. С другой стороны, нельзя считать типичным и «род Аркесия», в котором каждое очередное поколение представляет один-единственный отпрыск мужского пола (Od., XVI, 117). Сам поэт подчеркивает необычность этой ситуации, давая понять, что нормальной в его представлении является моногамная семья, включающая в себя несколько взрослых предста-

 

торых случаях, однако, этот эпитет прилагается к личностям отнюдь не героического склада, очевидно, в силу поэтической инерции. Так, в Od., VIII, 483; XVIII, 432; ср.: Fanta A. Der Staat in der Ilias und Odyssee. Innsbruck, 1882. S. 18 f.

14 О гомеровской семье см.: Glotz G. La solidarité de la famille dans le droit criminel en Grèce. Paris, 1904. P. 31 s.; Seymour Th. D. Life in the Homeric age. New York—London, 1907. P. 117; Finley M. I. The world of Odysseus. P. 66 f.; Томсон Дж. Исследования по истории древнегреческого общества. М., 1958. С. 415 слл.

15 Кагаров Е. Г. Пережитки первобытного коммунизма в общественном строе древних греков и германцев. 4.1. М.—Л., 1937. С. 17 сл.

 

136

 

вителей ее мужской линии, по крайней мере в одном поколении (Ibid., 97, 115). Ее образцом на той же Итаке может служить семейство старца Египтия, в котором два, очевидно, уже взрослых сына живут вместе с отцом и сообща ведут хозяйство, в то время как третий и, вероятно, младший по возрасту Еврином «шатается с женихами» (Od., II, 21 sq.). Аналогичный характер имеют, судя по всему, ойкосы Нестора и Алкиноя в «Одиссее», ойкосы Пантоя, Антенора и пр. в «Илиаде»16.

Кроме свободных членов семьи, связанных родством или брачными узами с ее главой, ойкос включал в себя еще две важные социальные категории: рабов и слуг. О гомеровском рабстве написано уже достаточно много17, и мы можем не касаться здесь этой темы. О слугах же речь пойдет ниже (с. 145 слл.).

Доминирующее положение, которое занимает в жизни гомеровского общества самодовлеющий патриархальный ойкос, в значительной мере обусловлено тем, что за его пределами поэт не показывает нам никаких других родственных объединений высшего порядка, которые могли бы не только конкурировать с ойкосом, но и подчинить его себе. Как в «Илиаде», так и в «Одиссее» Гомер упорно избегает каких бы то ни было упоминаний о роде. Нигде в эпосе мы не найдем указаний на то, что поэту была известна родовая собственность на землю или какие-нибудь другие виды имущества, нигде не говорится об общих собраниях членов рода и обсуждении ими каких-то важных для них вопросов. Вообще род ни

 

16 Семьи, которые насчитывали бы свыше одного поколения взрослых потомков одного pater familias, в эпосе не встречаются. Даже у Приама нет ни одного взрослого внука, а только сыновья и зятья. Возможно, это объясняется тем, что общим правилом в гомеровский период был раздел семейного имущества между сыновьями сразу после смерти отца (Od., XIV, 208 sq.). Таким образом, настоящая большая семья типа южнославянской задруги Гомеру не была известна.

17 Кроме уже упоминавшейся книги Ленцмана из новейшей литературы по гомеровскому рабству можно указать следующие работы: Micknat G. Studien zur Kriegsgefangenschaft und zur Sklaverei in der griechischen Geschichte. Teil I. Homer. Wiesbaden, 1954; Beringer W. Der Standort des οἰκεύς in der Gesellschaft des homerischen Epos / / Historia. Bd. 13. 1. 1964. S. 19 ff.; Gschnitzer Fr. Studien zur griechischen Terminologie der Sklaverei. Bd. I. Mainz, 1964.

 

137

 

разу не выступает у Гомера в виде четко оформленного социального организма, имеющего определенную внутреннюю организацию, свои законы и обычаи, короче говоря, все те черты и признаки, которые приписывает ему Морган18. В тех случаях, когда, как это бывает, например при кровной мести, в подлинно родовом обществе предполагается вмешательство рода как союза сородичей, на эпической сцене появляется достаточно аморфная и неопределенная по своим очертаниям группа близких и дальних родственников (κασίγνητοι, ἀνεψιοί), к которым присоединяются также свойственники (ἔται)19, друзья (ἑταῖροι) и в некоторых случаях соседи (γείτονες). Ἔται и ἑταῖροι встречают героя, когда он с победой возвращается с поля битвы в свой лагерь (Il., VII, 295). Κασίγνητοι и ἔται предают земле его останки, если он погибнет в бою (Il., XVI, 456; ср.: XXIV, 793, где последний долг погибше-

 

18 Морган Л. Г. Древнее общество. Л., 1934. С. 128 слл.

19 Довольно трудно определить точное значение этого термина в его гомеровском употреблении. Перевод «свойственники», «родственники по браку» представляется нам наиболее подходящим. На него указывает глосса в словаре Гезихия: ἔτας· τοὺς κατ᾽ ἐπιγαμίαν οἰκείους. Но особенно веский аргумент в пользу такого толкования дает сопоставление гомеровской формулы κασίγνητοι τε ἔται с текстом закона Драконта о непредумышленном убийстве (Ditt. Syll3., 111). В строках 22 сл. этой надписи (восстановлены на основании Dem. С. Macart. 1069 sq.) определяется круг лиц, принимающих участие в судебном преследовании совершившего убийство. Первыми названы двоюродные братья убитого и их дети (ἀνεψιοὺς καὶ ἀνεψιῶν παῖδας), за ними следуют зятья и тести (γαμβροὺς καὶ πενθεροὺς) и на третьем месте поставлены фратеры. Если оставить в стороне последнюю из этих трех категорий «мстителей» (у Гомера члены фратрии не принимают никакого участия в делах, связанных с кровной местью), то смысл словосочетания κασίγνητοι τε ἔται становится совершенно ясным. Κασίγνητοι — это все родственники убитого, вплоть до двоюродных братьев и их детей (в эпосе этот термин, действительно, охватывает кузенов первой степени — Il., XV, 545), ἔται — это родственники его жены, а, возможно, также и жен его братьев и сыновей и мужья сестер и дочерей. «Бесцветным синонимом» πηός («свояк») считает термин ἔτης также Латте (Latte К. Beiträge zum griechischen Strafrecht. I // Hermes. Bd. 66. 1931. S. 34); ср.: Glotz G. La solidarité de la famille dans le droit criminel en Grèce. P. 86 s.; Miller M. Greek kinship terminology // JHS. Vol. 73. 1953. P. 47; Andrewes A. Phratries in Homer // Hermes. Bd. 89. 2. 1961. P. 135.

 

138

 

му Гектору воздают его κασίγνητοί θ᾽ ἕταιροί τε). Γείτονες и ἔται собираются в доме, когда его хозяин устраивает свадебный пир (Od., IV, 3, 16). Ἔται и ἀνεψιοί вмешиваются в ссору отца с сыном и пытаются их помирить (Il., IX, 464 sqq.). Но особую важность приобретает наличие широкого круга родственников в таких критических ситуациях, как кровная месть или гражданская распря (Od., XV, 272 sq.; XXIV, 434 sq.). Человек, лишенный родственников, практически беззащитен перед произволом и насилием (Od., XVI, 115; ср.: Il., IX, 648), и, напротив, тот, у кого их достаточно много, способен решиться на любое беззаконие и спокойно пренебрегает волей общины (Od., XVIII, 139 sqq.; ср.: Il., V, 474).

Необходимо еще раз подчеркнуть, что во всех этих случаях речь идет не о роде в собственном значении этого слова, а лишь о группе семей (ойкосов), связанных между собой как узами крови, так и брачными или просто дружескими союзами. Соответствующая этим отношениям форма социальной организации должна представлять собой некую промежуточную стадию на пути от большесемейной общины к соседской, но никак не род, поскольку в этом последнем не может быть никаких родственников по браку, а узы кровного родства, связывающие всех его членов в единый коллектив, не поддаются точному определению. По существу, само понятие рода употребляется в поэмах лишь в чисто генеалогическом смысле, в тех случаях, когда нужно определить происхождение кого-нибудь из героев (Il., XX, 213 sqq.)20. Род как социаль-

 

20 Показательно, что такие термины, как γένος, γενεά, πάτρα и т. п., никогда не встречаются в контексте, связанном с кровной местью и подобными конфликтными ситуациями. Их обычное значение у Гомера — «происхождение» или иногда «потомство», но не род как гентильный коллектив. Кэльхаун (Calhoun G. М. Classes and masses in Homer. P. 197) обращает внимание на отсутствие в эпическом лексиконе целого ряда терминов, связанных с ростом аристократических родов, например, εὐγενής, γενναῖος, γεννήτης, εὐπατρίδης и др. Очевидно, в гомеровский период гентильные объединения типа коринфских Бакхиадов или афинских Алкмеонидов и Этеобутадов еще только начали выделяться из первичного «демократического» рода и не успели прочно укорениться в окружающей поэта социальной среде. Тем не менее тенденция к генеалогическому самоопределению и обособлению знати достаточно ясно выражена во многих местах как «Илиады», так и «Одиссеи» (Il., XIV, 126 sq., 427 sqq.; Od.,

 

139

 

ная группа, определенная единица общественного деления Гомеру практически неизвестен21, и это едва ли случайно. Можно предположить, что утратив еще в эпоху миграций свою экономическую целостность и уступив место основной хозяйственной ячейки общества моногамной патриархальной семье, род в дальнейшем оказался не в состоянии выполнять и свою основную социальную функцию — функцию контроля и организации взаимопомощи. Греческий γένος гомеровского периода был, по-видимому, организацией, в основном, культового характера и по этой причине остался вне поля зрения создателя героического военного эпоса, отнюдь не склонного к пустому благочестию22.

Что касается других «звеньев органического ряда», как Морган называет филы и фратрии, то и о них мы можем почерпнуть в поэмах лишь самую скудную информацию. Сам Морган и другие сторонники теории «родового быта» гомеровских греков обычно охотно ссылаются на известные строки II песни «Илиады» (362 sqq.), в которых Нестор советует Агамемнону построить воинов по филам и фратриям с тем, чтобы они, «сражаясь сами по себе» (κατὰ σφέας γὰρ μαχέονται), могли проявить себя с лучшей или с худшей стороны23. Лишь немногие из них обращают, однако, внимание на то, что этот совет Нестора, так же, как и

 

IV, 62 s.q.); см.: Webster Т. В. L. From Mycenae to Homer. London, 1958. P. 156 f.; ср.: Calhoun G. M. Classes and masses in Homer. P. 204, 304; Chadwick H. M. The heroic age. Cambridge, 1912. P. 354 f.

21 Ср.: Glotz G. La solidarité de la famille dans le droit criminel en Grèce. P. 11 s.

22 В связи с этим можно заметить, что уже в древнейших памятниках греческого уголовного права род практически не учитывается. Так, в уже упоминавшемся законе Драконта о непредумышленном убийстве геннеты не включены в круг лиц, на которых лежит обязанность вчинения иска и преследования убийцы. От ближайших родственников и свойственников убитого автор закона непосредственно переходит к фратерам. — Meyer Ed. Geschichte des Altertums. Bd. II. Stuttgart, 1893. S. 86, 308; Busolt G. Griechische Staatskunde. Hauptteil I. München, 1920. S. 250; Hignett C. A History of the Athenian constitution to the end of the fifth century В. C. Oxford, 1962. P. 61 f.; ср.: Томсон Дж. Исследования по истории древнегреческого общества. С. 129 сл.

23 Морган Л. Г. Древнее общество. С. 133; Ковалевский И. М. Первобытное право. Вып. 1. М., 1886. С. 55.

 

140

 

другие подобные его наставления, остается без всяких последствий. Осыпав мудрого старца пышными комплиментами, Агамемнон, тем не менее, ни во II, ни в последующих песнях ничего не предпринимает для того, чтобы на практике осуществить этот важный стратегический замысел. Никаких упоминаний о филах и фратриях мы больше во всей «Илиаде» не встречаем. Вместо них в качестве главной и единственной боевой единицы как в ахейском, так и в троянском войске постоянно выступает дружина (ἑταῖροι), явно не имеющая прямого отношения к гентильным объединениям какого бы то ни было толка. Слова Нестора, таким образом, должны быть по всем признакам отнесены к категории ἅπαξ λεγόμενα и нуждаются в специальном объяснении. Сам замысел Нестора едва ли может быть понят как какое-то тактическое новшество24. Царь Пилоса — старейший из ахейских героев, проживший три обычные человеческие жизни. В его житейской мудрости преломляется забытый опыт минувших поколений. В аналогичном эпизоде IV песни (297 sqq.) мы видим его ратующим за возвращение к древней микенской тактике сражения на колесницах. Фратрия, как показывает ее название, образованное от исконно индоевропейского, не сохранившегося в греческом языке слова «phrater», принадлежит к числу древнейших социальных институтов, по крайней мере, среди ионийской ветви греческой народности25. Очевидно, то же самое можно сказать и о филах26. Однако упоминание о филах и фратриях (Il., II, 362) нельзя понять и как отголосок давно забытого прошлого, древний боевой порядок, который Нестор противопоставляет здесь не оправдавшей себя в течение десяти бесплодных лет Троянской войны тактике дружин27. Построение гражданского ополчения по гентильному принципу практиковалось во многих греческих государствах, в том числе в Афи-

 

24 Ср.: Andrewes A. Phratries in Homer. P. 130 f.

23 Busolt G. Griechische Staatskunde. Hauptteil I. S. 133 f.; Guarducci M. L'istituzione della fratria nella Grecia antica e nella colonie d'Italia // Memorie della Accademia nazionale dei Lincei. 6 ser. T. 6. 1. 1937; T. 8. 2. 1938.

26 Busolt G. Griechische Staatskunde. Hauptteil I. S. 139 f.; Szanto E. Die griechische Phylen. Ausgewählte Abhandlungen. Tübingen, 1906. S. 216 f.

27 Ср.: Морган Л. Г. Древнее общество. С. 133; Колобова К. М. К вопросу о структуре греческого рода в период образования афинского государства // ПИДО. 1935. № 7-8. С. 103.

 

141

 

нах и Спарте, вплоть до конца архаической эпохи28. Надо полагать, что и во времена Гомера этот тип военной организации был достаточно широко распространен в Греции и, напоминая Агамемнону о будто бы забытых им филах и фратриях, Нестор, как это нередко с ним бывает, лишь изрекает очередную банальность29. И если, несмотря на это, фратрии и филы больше ни разу не появляются на страницах «Илиады», то объяснение этого парадокса следует искать прежде всего в особенностях поэтической техники Гомера, в основных идейных и художественных установках его творчества. Очевидно, традиционной героической поэзии, в лоне которой вырос гомеровский эпос, была известна лишь одна форма боевого сообщества — дружина30. Исходя из этого древнего стереотипа, Гомер и строит бо́льшую часть батальных эпизодов «Илиады». В пронизывающей поэму стихии «рыцарских» авантюр, набегов и поединков филы и фратрии — эти фундаментальные институты родового общества с их громоздкой и сложной внутренней организацией, далеко не однородным социальным со-

 

28 Hasebroek J. Griechische Wirtschafts- und Gesellschaftsgeschichte bis zur Perserzeit. Tübingen, 1931. S. 54, 91.

29 Фратрия была хорошо известна Гомеру и его слушателям не только как тактическая единица, но и как весьма важный социальный институт, одна из основных ячеек в структуре полиса. На это указывает другое высказывание того же Нестора (Il., IX, 63 sq.), где он называет человека, возбуждающего междоусобную распрю, ἀφρήτωρ, ἀθέμιστος, ἀνέστιος, что можно понять как общее определение лица, поставленного вне закона. Фратрия стоит здесь в одном ряду с двумя «краеугольными камнями» эпического миропорядка: священным очагом — символом самодовлеющего домохозяйства и божественным законом, от которого зависят мир и гармония внутри общины.

30 В действительности дружины и фратрии, по-видимому, существовали в одной хронологической плоскости как два разных типа военной организации. Дружина, набиравшаяся «частным образом» преимущественно из молодых и горячих воинов (κοῦροι — обычное ее обозначение у Гомера наряду с ἑταῖροι), использовалась главным образом для грабительских набегов в земли соседей и для далеких заморских экспедиций. Набор войска по фратриям и филам, распространявшийся на всех взрослых мужчин, способных держать в руках оружие, производился только в тех случаях, когда враг приближался к границам полиса. Аналогичная система военных союзов существовала, например, у древних германцев; см.: Тас. Germ., VII; XIII—XIV.

 

142

 

ставом и не столько военными, сколько гражданскими (преимущественно сакральными) функциями — должны были восприниматься как неуместное и чужеродное явление. Их трудно было «вписать» в общую картину того эгалитарно-аристократического микрокосма, в котором живут и действуют гомеровские герои, и поэт предпочел вообще о них не упоминать, отступив от этого правила лишь в одном-единственном эпизоде II песни31.

Современный историк может поставить в упрек Гомеру существенное упрощение реальных пропорций позднеродового греческого общества. Как замечает Финли, само понятие кровного родства сведено в эпосе к достаточно узкому кругу лиц, не выходящему за пределы одного большого ойкоса32. Поэтому более массивные и сложные социальные структуры, вроде тех же фратрий и фил, остаются практически «за бортом» эпического повествования, хотя в реальной жизни гомеровской эпохи их роль еще могла быть весьма значительной. Тем не менее нельзя не заметить, что и в этом уже достаточно сильно индивидуализированном и далеком от примитива обществе родственные узы все еще продолжают сохранять свое первостепенное значение как важнейший организационный принцип, действующий в социальной и политической жизни общины33.

Конечно, наряду с родственными отношениями социальное поведение гомеровских героев могут определять различные другие факторы. Важнейшим среди них является чувство дружеской привязанности, соединяющее людей независимо от их родовой и даже этнической принадлежности. Иногда это чувство властно выдвигается на первый план эпического рассказа, оттесняя в сторону все прочие эмоции и побуждения и выливаясь в катастрофический взрыв страстей, влекущий за собой колоссальные по своей значи-

 

31 По мнению Ф. Якоби (Jacoby F. Die Einschaltung des Schiffskatalog in die Ilias. Berlin, 1932. S. 595 f.), совет Нестора предваряет следующий далее в той же песни «Каталог кораблей», и, таким образом, фратрии и филы в этом месте должны соответствовать ἔθνεα, упомянутым в Il., II, 464; ср.: Jachmann С. Der homerische Schiffskatalog und die Ilias. Köln, 1958. S. 205 f.

32 Цит. по: Andrewes A. Phratries in Homer. P. 137, n 2.

33 Ср.: Finley M. I. The world of Odysseus. P. 122; Andrewes A. Phratries in Homer. P. 137.

 

143

 

мости последствия. Только скорбь о погибшем друге Патрокле и жажда мести за него вынуждают Ахилла отречься от гнева и снова выйти на поле битвы против троянцев. Грандиозная, почти сверхчеловеческая страсть, руководящая поступками Ахилла, в гипертрофированной форме воспроизводит, по-видимому, достаточно хорошо известный поэту и его слушателям тип человеческих взаимоотношений. В самой «Илиаде» мотив мести Ахилла многократно повторен и усилен в целой серии малых «вендетт», занимающих немало места в батальных сценах поэмы. Месть за родственника или свойственника перемежается в них с местью за гибель «милого друга», из чего следует, что дружба и чувство семейной привязанности стоят в гомеровской шкале этических ценностей практически рядом34.

Читая поэмы, мы сталкиваемся в них с многообразными модификациями и вариантами дружеских союзов35. Наряду с дружбой сверстников-соседей, живущих в одном и том же полисе, Гомеру известна и дружба, связывающая иноплеменников, сблизившихся по воле случая во время странствований в чужих краях. Отношения этого рода, скрепленные взаимными клятвами верности и обменом дарами, могут передаваться по наследству от родителей к их детям. Так, Диомед, встретив на поле сражения Главка, узнает в нем «давнего отеческого гостя» (ξεῖνος πατρώιός ... παλαιός), так как дед Диомеда Иней некогда принимал в своем доме деда Главка Беллерофонта и заключил с ним союз дружбы (Il., VI, 215 sqq.)36. Узы дружеской привязанности могут соединять и социально вполне равноценных индивидов, и людей, стоящих на разных ступенях общественной лестницы. Так, принятый в дом слуга-чужеземец может стать ближайшим другом

 

34 Так, например, в Od., VIII, 585 sq. — В связи с этим следует обратить внимание на этимологическую и смысловую близость терминов ἔτης и ἑταῖρος — Solmsen F. Untersuchungen zur griechischen Laut- und Verslehre. Straßburg, 1901. S. 203 f.; Chantraine P. Grammaire homérique. Paris, 1942. P. 150, 157, 184; ср.: Frisk H. Griechisches etymologisches Wörterbuch. Heidelberg, 1954. s. v. ἔτης.

35 См. о них: Glotz G. La solidarité de la famille dans le droit criminel en Grèce. P. 135 s.

36 Об этом guest-friendship см.: Finley M. I. The world of Odysseus. P. 115 f.

 

144

 

своего хозяина. Типичным примером могут служить опять-таки отношения, связывающие Ахилла с Патроклом.

Особый интерес для исследователя социальных институтов представляют те нередкие в эпосе случаи, когда узы дружбы выходят за рамки интимного союза двух героев, простираясь на более широкий круг лиц. В поэмах фигурируют два основных типа такого сообщества, судя по всему, близко родственных между собой и иногда незаметно переходящих друг в друга — это дружина и мужской союз37. Оба они обозначаются одним и тем же термином ἑταῖροι. Встречающиеся в эпосе объединения ἑταῖροι довольно заметно различаются между собой по своей внешней форме и организационной структуре. В одном только ахейском лагере под Троей мы находим по крайней мере две разновидности такого объединения. С одной стороны, какое-то подобие дружеского союза, типа позднейшей гетерии, составляют главные ахейские герои — предводители отдельных ополчений38. Поэтому Аякс, сетуя на непреклонность Ахилла (Il., IX, 630 sq.), говорит, что он ни во что не ставит дружбу своих товарищей (ἑταῖροι), имея в виду себя и других ахейцев (Ibid., IV, 266; XI, 461; XIII, 477; XVII, 273, 507, 532, 640; XIX, 305; XXIII, 556). Основой этого союза является, по всей видимости, клятва верности, которую перед началом похода принесли Агамемнону как главному предводителю в этом предприятии другие ахейские вожди (Il., II, 286 sqq., 341). Сражаясь плечом к плечу на поле брани, члены союза собираются после боевого дня в палатке одного из них и устраивают общую трапезу либо в складчину (Il., X, 214 sqq.), либо за счет «хозяина дома» (Ibid., IX, 70 sqq., 225 sqq.). В роли председателя на этих пиршествах выступает обычно глава гетерии Агамемнон: обеды чаще всего устраиваются именно в его шатре, так как он намного богаче всех других ахейских царей (Il., IX, 70 sqq.). Он распределяет почетные доли вина и мяса между особо отличившимися воителями и сам получает причитающуюся ему «председательскую» порцию

 

37 См. о них: Finsler G. 1) Das homerische Königtum // Neue Jahrb. kl. Alt. Bd. 19. 1907. S. 314 f.; 2) Homer. Bd. I. Leipzig-Berlin, 1914. S. 191 f.; Jeanmaire H. Couroi et courètes. P. 85 s.; Андреев Ю. В. Мужские союзы в поэмах Гомера // ВДИ. 1964. № 4.

38 Finsler G. Das homerische Königtum. S. 316 f.

 

145

 

(Il., IV, 257 sqq.)39. Другие герои, очевидно, признают первенство Агамемнона и даже в определенной мере свою зависимость от него. Однако эта зависимость едва ли может быть отождествлена со средневековым вассалитетом, так как носит лишь временный характер (ахейская коалиция создана только на время похода) и основана на добровольном подчинении всех участвующих в походе царей одному «самому царственному» из всех40.

В то же время почти все главные греческие герои имеют свои собственные дружины (в тексте поэмы они могут обозначаться терминами ἑταῖροι, κοῦροι, λαός или λαοί). В каждой такой дружине есть люди, связанные с героем-предводителем узами личной зависимости, как его θεράποντες (слуги), а иногда и самой нежной дружбой41. Практически оба понятия: «слуга» и «друг» — здесь совпадают, хотя социальная дистанция, отделяющая друга-слугу от друга-хозяина вполне сознается как теми, так и другими. Не случайно Менэтий, отец Патрокла, напутствуя сына перед троянским походом, дипломатично напоминает ему, что он должен знать свое место как слуга, а не только как друг Ахилла, который, во-первых, знатнее его родом (γενεῇ μὲν ὑπέρτερός ἐστιν), а во-вторых, гораздо сильнее физически (Il., XI, 786 sq.). Определяя социальный статус θεράποντες, Финли пишет: «Эти люди не были ни рабами, ни крепостными. Они были слугами (retainers — θεράποντες), получавшими в обмен за свою службу подобающее место в основной социальной единице — домохозяйстве. Их членство (в ойкосе) было, несомненно, второсортным, но оно давало

 

39 Гетерия в данном случае совпадает с правящей коллегией ахейских басилеев или старцев. Поэтому их обеды, которые являются в то же время и заседаниями совета (βουλή), могут устраиваться и за счет общины, на народные средства (δήμια — Il., XVII, 248 sqq.; ср.: IV, 343 sq.; VIII, 161 sqq.). Аналогичный характер носят, по-видимому, обеды феакийских царей и итакийских судей в «Одиссее»; ср.: Fanta A. Der Staat in der Ilias und Odyssee. S. 72 f.; Jeanmaire H. Couroi et courètes. P. 85 s.; Nilsson M. P. Homer and Mycenae. London, 1933. P. 230 f.

40 Ср.: Nilsson M. P. Homer and Mycenae. P. 229 f.

41 Сторонники феодальной концепции гомеровского общества придают этому тождеству понятий особое значение, усматривая в нем типичное для развитого феодализма соединение эгалитарного принципа с иерархическим.— Nilsson М. P. Homer and Mycenae. P. 232.

 

146

 

им как материальную обеспеченность, так и связанные с принадлежностью к семье психологические ценности и удовлетворение»42. Типичный эпический слуга — это изгой, человек без роду-племени. Патрокл бежит из Опунта, где он убил во время игры в бабки одного из своих сверстников, во Фтию. Пелей принимает его в свой дом и делает слугой и товарищем Ахилла (Il., XXIII, 85 sqq.). Точно так же Ликофрон, слуга Аякса Теламонида, — в прошлом убийца, бежавший с Киферы, спасаясь от кровной мести (Il., XV, 430 sqq.). Феникс, оруженосец (ὀπάων) Пелея, приходит к нему, покинув родину после ссоры с отцом (Il., IX, 480 sqq.; XXIII, 360). Во всех этих случаях беглец, очевидно, принимается в дом на правах младшего члена семьи. На него распространяются основные принципы, действующие в кругу лиц, связанных кровным родством. За его смерть надлежит мстить как за смерть родственника. Его тело нельзя оставить врагам или бросить без погребения. Отношения между Ахиллом и Патроклом достаточно ярко характеризуют эти нормы гомеровской этики. Слуга может жить под одним кровом со своим покровителем, питаться за его столом и в то же время оказывать ему необходимые повседневные услуги: готовить пищу, накрывать на стол, разливать вино и т. д. (Il., XXIV, 621 sqq.; Od., I, 109; IV, 22 sq.; 38, 217). Возможен, однако, и другой вариант: слуга получает от патрона участок земли, дом и живет сам по себе, своим хозяйством, готовый, однако, по первому зову явиться на помощь к своему благодетелю43. По такой схеме строятся в «Илиаде» отношения между Пелеем и Фениксом (Il., IX, 480 sqq.), хотя здесь, по-видимому, хорошо знакомая поэту житейская ситуация переведена в плоскость сказочной гиперболы, благодаря чему бездомный скиталец, ищущий приюта, получает от своего радушного гостеприимца уже не скромный надел, а целую страну с населяющим ее народом44.

Верность слуги своему патрону и благодетелю испытывалась прежде всего в бою. Во время сражения ἑταῖροι неотступно сле-

 

42 Finley М. I. The world of Odysseus. P. 66.

43 Такую награду может получить не только принятый в дом чужеземец, но и раб, доказавший свою преданность господину. — Od., XXI, 215 sq.

44 Ср.: гл. III. С. 103 сл.

 

147

 

дуют за героем, держат наготове его собственных лошадей и угоняют с поля захваченных им вражеских коней, принимают у него щит, когда он устает, и окружают его в случае ранения45. Друзья-слуги ни на минуту не покидают героя и после боя по возвращении в лагерь. Они прислуживают ему за трапезой, стелят ему и его гостям постель и сами спят с ним под одним кровом или где-нибудь поблизости. Обязанности такого рода выполняют, например, друзья Ахилла: Патрокл, Автомедон, Алкимедон, Эпигей (Il., IX, 205 sqq., 658 sqq.; XXIV, 621 sqq., 643 sqq.). Показательно что все они считаются ἑταῖροι не только по отношению к своему вождю и покровителю, но и по отношению друг к другу. Так, Автомедон назван «другом» Патрокла (Il., XVII, 459), Патрокл — «другом» Автомедона (Ibid., 472), Алкимедон — «другом» Автомедона (Ibid., 466,500) и Эпигей — «другом» Патрокла (Il., XVI, 581)46.

Домочадцы Ахилла вроде Патрокла или Автомедона составляют ядро его мирмидонской дружины, ее элиту. Но кроме них в состав дружины входят и другие, рядовые ратники, которые также считаются друзьями и слугами героя, но не постоянными, а временными47. Образ одного из них принимает Гермес, встретивший Приама на его пути в лагерь Ахилла (Il., XXIV, 396 sqq.). Представляясь Приаму, он называет себя слугой Ахилла, сыном богатого мирмидонца — старца Поликтора. У Поликтора было семь сыновей. Одному из них выпал жребий идти вместе с Пелидом под Трою. Этого мирмидонского воина, как видно из его рассказа, не связывают с Ахиллом узы личной дружбы, он не имеет, вероятно, никакого отношения к ойкосу Пелея и идет на войну, повинуясь скорее житейской необходимости, чем чувству долга перед своим патроном. Сын Поликтора — фигура типичная для всего ахейского войска. С подобными ему «жертвами рока» мы сталкиваемся и в дружинах других героев. Так, среди дружинников Агамемнона, сложивших свою голову под стенами Трои, поэт называет коринфянина Евхенора, сына прорицателя Полиида (Il.,

 

45 Jeanmaire Н. Couroi et courètes. P. 98 s.

46 Ср.: Stagakis G. Therapontes and Hetairoi in the Iliad // Historia. Bd. 15. 4.1966. P. 410 f.

47 Так, в Il., XVI, 269 Патрокл, обращаясь к мирмидонцам, называет их «слугами Ахилла».

 

148

 

XIII, 663 sqq.). Его отец предсказал ему, что он погибнет, если пойдет на войну, или исчахнет от тяжелой болезни, если останется дома. Евхенор предпочел первое, но не только потому, что не хотел медленно умирать под родительским кровом, а еще и потому, что боялся, что ахейцы подвергнут его, как дезертира, тяжелой пене (τῶ ῾ρ᾿ ἅμα τ᾽ ἀργαλέην θωὴν ἀλέεινεν Ἀχαιῶν). Оказавшийся в аналогичной ситуации богатый сикионец Эхепол дарит Агамемнону кобылицу Эфу, чтобы избавиться от обязанности участвовать в походе (Il., XXIII, 296 sqq.)48. Эпизоды такого рода показывают, что в основной своей части, за исключением численно, по-видимому, небольшого ядра близких друзей и слуг предводителя, дружина не существовала как некое постоянное, всегда готовое к бою целое. Дружинников нужно было собирать перед началом очередного похода и снова распускать после его окончания (выражение ἑταίρους ἀγείρειν дважды встречается в «Илиаде» — III, 47; XIII, 778). В этом отношении ахейская дружина существенно отличается от военных союзов, подобных галльским амбактам или германскому комитатусу. Лишь ее ядро, состоящее из домочадцев предводителя, может расцениваться как зачаточная форма постоянного объединения такого типа49.

Однако в той же «Илиаде» мы сталкиваемся и с другой, судя по некоторым признакам, более прочной и устойчивой формой то-

 

48 Согласно «Каталогу кораблей», Коринф и Сикион входили в состав владений Агамемнона (Il., II, 570, 572). Эхепол и Евхенор, следовательно, принадлежат к «тем бесчисленным подданным (λαοί), на которых непосредственно простирается власть Агамемнона. Однако этот вид зависимости, судя по всему, не вполне ясен для самого Гомера и он его переосмысливает на свой лад. Упоминание штрафа (θωή), который налагается на человека, уклонившегося от военной службы, не царем, а народом (ахейцами), переносит нас (в эпизоде с Евхенором) в атмосферу обычного гомеровского полиса с его «демократическими» институтами (ср. ссылку на δήμου φῆμις — Od., XIV, 239). Также и дар Эхепола можно понять не как «отступное», выплаченное «вассалом» своему повелителю за нарушение обета верности, а как обычную взятку военачальнику; ср.: Nilsson М. P. Homer and Mycenae. P. 229; Jeanmaire H. Couroi et courètes. P. 61 s.

49 Ср.: Nilsson M. P. Homer and Mycenae. P. 229 f.; Jeanmaire H. Couroi et courètes. P. 97 s.; Deger S. Herrschaftsformen bei Homer. Wien, 1970. S. 92, Anm. 406.

 

149

 

варищеского союза. Примером может служить корпорация сотрапезников и вместе с тем боевая дружина, которую составляют троянские герои, группирующиеся вокруг Гектора как его ἑταῖροι50. В составе этой корпорации мы видим и родных братьев Гектора: Париса, Деифоба, Гелена (Il., XIII, 780) и «кузена» Энея (Ibid., 489), и лиц, вообще не связанных с ним родством: Полидаманта сына Пантоя (XVIII, 251), Подеса сына Эетиона (XVII, 577), Агенора сына Антенора (XIII, 489). Все эти лица считаются «друзьями» не только по отношению к Гектору, но и по отношению друг к другу (Il., XIII, 489, 780). Все члены корпорации принадлежат, по-видимому, к одной возрастной группе (старше класса «юношей» и младше «старцев»), и, таким образом, весь союз покоится на принципе сверстничества. О Полидаманте, например, прямо сказано, что он был товарищем Гектора, потому что они оба родились в одну и ту же ночь (Il., XVIII, 251). Обычное времяпрепровождение членов союза состоит в пирах и попойках. О Подесе, убитом Патроклом, поэт замечает, что Гектор особенно ценил его как «любезного друга-товарища пиров» (Il., XVII, 577: ἐπεί οἱ ἑταῖρος ἔην φίλος εἰλαπιναστής). Особый интерес в этой связи представляет отрывок из «плача Андромахи», в котором она описывает горькую участь лишившегося отца маленького Астианакта (Il., XXII, 490 sqq.): «День сиротства совершенно лишает ребенка сверстников. Всегда с поникшей головой, щеки заплаканы. В нужде приходит мальчик к товарищам отца (ἐς πατρὸς ἑταίρους). Одного тащит за плащ, другого за хитон. Кто-нибудь сжалится и протянет малую чашу — только губы смочить, для нёба же не хватит. А то и прогонит его с обеда счастливец, у которого и отец есть и мать, ударами и бранью осыпав: Убирайся, ведь твой отец не обедает с нами. — Плача, мальчик приходит к матери-вдове. Астианакт, который прежде на коленях своего отца ел только мозг и жир бараний». Эта выразительная сценка заключает в себе ценнейшую историческую информацию. Во-первых, мы узнаем отсюда, что товарищи Гектора, как ни в чем не бывало, продолжают собираться на свои обеды и после его смерти. Таким образом, имеется в виду совершенно самостоятельный мужской союз, объединяющий группу сверстников и существующий безот-

 

50 Finsler G. 1) Homer. Bd. I. S. 191; 2) Das homerische Königtum. S. 315.

 

150

 

носительно к личности того или иного героя, что резко отличает его от ахейских дружин, основанных, как мы уже видели, на принципе личной зависимости. Далеко не каждый может стать членом такого союза, имеющего все признаки замкнутой аристократической корпорации, а только человек, владеющий достаточной собственностью. Несомненно, прав Финзлер51, указывающий, что цитированные выше строки логически вытекают из предшествующих слов Андромахи (Ibid., 489): «Ведь чужие отнимут поле» (ἄλλοι γὰρ οἱ ἀπουρίσσουσιν ἀρούρας). Лишившись отцовского надела, Астианакт лишается вместе с тем и возможности принимать участие в дружеской складчине, так как ему не из чего вносить свою долю к общему столу. Любопытна и внешняя сторона этих обедов: маленькие мальчики участвуют в трапезе, сидя на коленях своих отцов, которые сами их кормят. Сходная форма общей трапезы взрослых и детей прослеживается в некоторых районах Греции, например на Крите и в Аркадии и в гораздо более позднее время (Athen., IV, 143е; 149с).

Аналогичные товарищества сотрапезников хорошо известны и автору «Одиссеи». Как и в «Илиаде», эти союзы объединяют в своем составе главным образом сверстников, практически совпадая с возрастными классами юношей, взрослых мужей и старцев. На Итаке последний из этих трех классов представляют цари старшего поколения: Одиссей52 и его друзья Ментор и Галитерс (этих двоих поэт несколько раз называет «отцовскими товарищами» Телемаха — Od., II, 253 οἱ ἐξ ἀρχῆς πατρώїοί εἰσιν ἑταῖροι; также: II, 286; XVII, 68; XXII, 208), к которым, вероятно, присоединяются и родители женихов, например Евпейт, «герой Египтий» и др. Союз старцев продолжает собираться на свои трапезы и в отсутствие Одиссея, причем его место за общим столом принадлежит теперь Телемаху, который, конечно, не по возрасту, но по своему общественному положению как самостоятельный домохозяин и глава семьи может считаться одним из итакийских старейшин-судей53. Так можно понять слова Антиклеи, на которые

 

51 Finsler G. Das homerische Königtum. S. 314.

52 Одиссей назван «старцем» уже в «Илиаде» (XXIII, 790 sq.).

53 Также и на народном собрании Телемах садится на отцовское место среди старцев (Od., II, 14).

 

151

 

мы уже обращали выше внимание читателя (Od., XI, 185 sqq.): «Никто еще не присвоил твою прекрасную почесть. Телемах спокойно владеет теменом и участвует в равных пирах, которые пристало устраивать мужу-судье (ἃς ἐπέοικε δικασπόλον ἄνδῤ ἀλεγύνειν). Ведь все (его) приглашают». Логика авторской мысли здесь примерно та же самая, что и в цитированном выше отрывке из «Плача Андромахи». Поэт хочет сказать, что Телемах (в отличие от Астианакта) сохранил отцовский надел и именно поэтому может участвовать в коллективных обедах итакийской знати (каждый из δικασπόλοι должен был в свою очередь принимать в своем доме всех остальных членов союза, подобно тому как это делают старейшины ахейского войска в «Илиаде», причем обеды устраивались либо в складчину, либо за счет хозяина дома)54.

Мудрым и чинным старцам противостоит во второй гомеровской поэме буйная толпа юношей-женихов Пенелопы (κοῦροι — постоянное их обозначение в поэме — II, 96; XVI, 248; XVII, 174; XIX, 141; XXII, 20; XXIII, 122; XXIV, 131). Женихи — отнюдь не случайное сборище претендентов на руку Пенелопы, но союз, имеющий определенную внутреннюю организацию, определенный регламент и т. д.55 На это указывает перечисление женихов в Od., XVI, 247 sqq. (Телемах подсчитывает врагов, желая показать отцу, насколько трудным будет задуманное им предприятие): «С Дулихия пятьдесят два избранных юноши и с ними шесть слуг (δρηστῆρες). С Самы пришли двадцать четыре человека. С Закинфа — двадцать ахейских юношей. С самой Итаки — двенадцать, и все лучшие. И с ними вестник Медонт, божественный певец, и двое слуг, сведущих в разрезании мяса». На сто восемь женихов приходится, таким образом, только десять слуг, если причислить к ним также глашатая и певца. Такое соотношение наводит на мысль о том, что слуги, о которых говорит Телемах, не являются слугами отдельных женихов, а принадлежат всей компании в целом (или, может быть, отдельным их группам, прибыв-

 

54 Другие толкования этого места см.: Fanta A. Der Staat in der Ilias und Odyssee. S. 73 f.; Finsler G. Das homerische Königtum. S. 314. Глагол ἀλεγύνω показывает, что участники обеда не только вкушают его, но и сами готовят (ср.: Od., IV, 621 sqq.; XVII, 175 sq.).

55 Андреев Ю. В. Мужские союзы в поэмах Гомера. С. 44 слл.

 

152

 

шим с разных островов)56. Иначе говоря, это — слуги союза, специализирующиеся на приготовлении и обслуживании коллективных обедов (Телемах подчеркивает это, говоря о двух δαιτροί итакийских женихов). В качестве аналогии можно сослаться на слуг в критских сисситиях (в каждой гетерии их было от десяти до тринадцати человек — Athen. IV, 143в) или на потомственных поваров в спартанских фидитиях (Hdt., VI, 60).

«Гордыня» (ὕβρις) женихов проявляется прежде всего в их обжорстве, в уничтожении ими чужого имущества (обжорство и насилия над рабынями Одиссей делает первым пунктом своей короткой обвинительной речи в XXII, 36 sq.). Как посягнувшие на священное право собственности, они расплачиваются за это своей кровью. Имущественный вопрос фактически становится центром тяжести в том конфликте, на котором строится сюжет поэмы. Безусловно, правы те исследователи, которые видят в обедах женихов злоупотребление каким-то обычаем, а не просто произвол, творимый шайкой насильников в доме беззащитной вдовицы, которую они таким путем пытаются принудить к ненавистному ей браку57. Но что это за обычай? Ключом к правильному пониманию взаимоотношений семейства Одиссея с женихами может служить, по нашему мнению, речь Телемаха в Od., II, 138 sq. (ср.: I, 374 sq.): «Если ваша душа стыдится этого, уйдите из моего дома, устраивайте другие обеды, проедая свое имущество, чередуясь домами (ἀμειβόμεοι κατὰ οἴκους). Если же вам кажется желанней и лучше оставаться и губить безвозмездно имущество одного человека, жрите!» В чем смысл этих слов Телемаха? Он не пытается доказать, что женихи вообще не имеют права обедать в его доме, хотя казалось бы, именно с этого и нужно было бы начать. Он лишь протестует против того, что ему одному приходится нести все бремя расходов в устройстве этих обедов. В такой интерпретации это место созвучно уже упоминавшемуся отрывку из «Некии», в котором говорится об обедах итакийских судей. Женихи, так же, как и их отцы δικασπόλοι ἂνδρες, едят в доме Телемаха по обычаю: будучи членом союза, объединяющего знатную молодежь Итаки и соседних с ней островов, он

 

56 Ср.: Od., XVIII, 291; XIX, 135.

57 Levy Н. L. Odyssean suitors and the host-guest relationship // ТАРА. Vol. 94.1963. P. 147.

 

153

 

обязан время от времени принимать у себя своих товарищей и устраивать для них угощение. Но женихи злоупотребляют гостеприимством Телемаха, оставаясь в его доме дольше положенного срока. Именно в этом можно видеть причину конфликта.

Острота конфликта, однако, еще более усугубляется, если предположить, что Телемах и женихи находятся далеко не в равном положении по отношению друг к другу. В то время как сын Одиссея, лишившись отца, по необходимости стал главой семейства и полновластным хозяином всех принадлежащих ему богатств (Od; I, 397 sqq.: αὐτὰρ ἐγὼν οἴκοιο ἄναξ ἔσομ᾽ ἡμετέροιο...), женихи все еще остаются на положении несовершеннолетних юношей при своих родителях и старших братьях. Типичен в этом отношении Еврином, сын старца Египтия, который, как и все женихи, проводит время в попойках, в то время как два его старших брата, вероятно, уже женатых, трудятся в отцовском хозяйстве (ἑχον πατρώια ἔργα — Od., II, 115 sq.). Устройство обедов на началах взаимного гостеприимства для женихов в этом случае, очевидно, исключено: у них нет ни имущества, ни домов, куда бы они могли пригласить друг друга. Вместе с тем их союз объединяет в своих рядах цвет итакийского юношества, отборных молодых воинов, из которых можно было бы сформировать первоклассную дружину. Можно допустить, что на Телемахе, так же, как и на всех прочих гражданах Итаки, лежит бремя содержания этой ἕρμα πόληος («опоры города», как называет уже убитых женихов Одиссей в Od., XXIII, 121). Весь ужас положения Телемаха в том, что женихи едят и пьют в его доме безвозмездно (νήποινον). Он ничего не может потребовать ни с них самих, потому что у них нет своего имущества, ни с их родителей, потому что они не отвечают за действия союза. Затруднительная ситуация, в которой оказался сын Одиссея, вынуждает его обратиться к собравшемуся на агоре народу с довольно странным, на первый взгляд, предложением (Od., II, 74 sq.): «Мне было бы выгодней, если бы вы (сами) проели мое имущество, движимое и недвижимое (κειμήλιά τε πρόβασίν τε). Так как, если бы вы проели, я быстро получил бы плату (τίσις). Мы бы до тех пор ходили по городу, выпрашивая имущество, пока все не было бы отдано». Место кажется непонятным, так как скрытый в нем поворот примитивного правового мышления трудно уловим для невооруженного глаза современного чита-

 

154

 

теля. Слова Телемаха — не просто жест отчаяния. В них есть трезвый, хотя, может быть, и несколько наивный расчет. Телемах предпочитает отдать свой дом на поток и разграбление отцам грабителей, с которых он затем как с полноправных собственников взыщет сполна весь ущерб, опираясь, в сущности, на тот же самый обычай поочередного гостеприимства (отдаривания), на котором основываются обеды итакийских δικασπόλοι58.

Характеризуя женихов как шайку молодых грабителей, опустошающих дом Одиссея и притесняющих его близких, Гомер, безусловно, опирался на очень древнюю мифологическую традицию, уходящую своими корнями в глубины первобытной эпохи. У многих примитивных народов юноши, достигшие половой зрелости и прошедшие или только еще собирающиеся пройти через обряд инициации, освобождаются от работы в хозяйстве своих родителей и на значительный срок совершенно обособляются от общины, образуя замкнутый (иногда строго засекреченный) союз59. Нередко молодежные объединения этого типа выполняют определенные общественно полезные функции военного или мирного характера (совершают набеги в земли соседей, угоняя оттуда скот, и в то же время несут охрану племенной территории, пасут скот, прокладывают дороги и т. д.). В свою очередь община добровольно берет на себя издержки по содержанию союза. Время от времени молодые люди, живущие обычно в особом лагере или в мужском доме где-нибудь в лесу, появляются в деревне и один за другим обходят дома. Каждый хозяин в случае такого визита должен накор-

 

58 Молниеносное проедание запасов «гостеприимца» и столь же быстрое их восстановление — явление, весьма характерное для общества с неокрепшей еще частной собственностью. Типичный пример дает так называемый «потлач» у индейцев западного побережья Северной Америки. См.: Viljoen St. The economics of primitive peoples. London, 1936. P. 250 f.; Аверкиева Ю. П. Разложение родовой общины и формирование раннеклассовых отношений в обществе индейцев северо-западного побережья Северной Америки. М., 1961. С. 34 сл., 115 слл., 179 слл., 225 слл.

59 Schurtz Н. Altersklassen und Männerbünde. Berlin, 1902. S. 319 f.; Merker M. Die Masai. Berlin, 1904. S. 60 f.; Krige E. J. Social system of the Zulus. New York—London, 1936. P. 36 f.; Fürer-Haimendorf Chr. Das Junggesellehaus im westlichen Hinterindien // Wiener Beiträge zur Kulturgeschichte und Linguistik. Bd. I. 1930.

 

155

 

мить гостей обедом60. Не всегда, однако, эти посещения проходят так мирно. Во многих местах, например в некоторых районах Африки и Меланезии, члены тайных союзов по ночам покидают свои лесные убежища и замаскированные под «живых мертвецов» врываются в деревни, наводя ужас на женщин и детей и хватая все, что попадется под руку61. Узаконенное воровство в спартанских агелах, о котором рассказывают Ксенофонт и Плутарх, несомненно, принадлежит к тому же кругу обычаев62.

Этот краткий экскурс в область сравнительной этнографии позволяет лучше понять ситуацию, сложившуюся на Итаке в отсутствие Одиссея, и дает, как нам кажется, наиболее убедительную мотивировку поведению женихов. Их бесконечные пиры в насильственно захваченном чужом доме, истребление чужого вина и скота есть ничто иное, как злоупотребление обычаем, который ставит их как надежду и опору общины в особое привилегированное положение, разрешая бесчинствовать, грабить, жить за чужой счет, но все это, конечно, только до определенного предела63. Женихи переступили через предел дозволенного и несут за это заслуженную кару. Разумеется, в «нашей» «Одиссее» эта архаическая сюжетная коллизия во многом уже переосмыслена и переориентирована на социальную среду совсем иного рода, чем это было в далекой праоснове мифа. Окруженный глубокой тайной и ореолом религиозного могущества союз «лесных братьев» (таково, как нам

 

60 См., например: Wilson М. Good company. London—New York, 1951. P. 20 f. — об обычаях племени ньякиуса (Восточная Африка).

61 Frobenius L. Die Masken und Geheimbünde Afrikas. Halle, 1898. S. 44 f.; Westermann D. Die Kpelle. Göttingen-Leipzig, 1921. S. 246.

62 Ср. колядование в русских и украинских деревнях: Чичеров В. И. Зимний период русского земледельческого календаря XVI—XIX вв. М., 1957. С. 126 слл.; Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. Л., 1963. С. 46. Мотив угрозы и вымогательства отчетливо звучит в единственной дошедшей до нас древнегреческой «колядке» — родосской «Песне Ласточки» (Bergk. Anthologia Lyrica4. CP 44).

63 На другие «инициационные» мотивы в «Одиссее» указывают: Лурье С. Я. Дом в лесу // Язык и литература. Т. VIII. 1932. С. 177; Пропп В. Я. Мужской дом в русской сказке // Учен. зап. Ленингр. ун-та. 1939. № 20. Сер. филол. наук. С. 194 сл.; Germain G. Essai sur les origines de certaines thèmes Odyséens et sur la genese de l'Odyssée. Paris, 1954. P. 1 s.

 

156

 

думается, первоначальное, уже забытое самим поэтом значение этого коллективного образа)64 уступает теперь свое место типичной компании «золотой молодежи», наделенной всеми пороками современной Гомеру ионийской аристократии65. Следует, однако, заметить, что этот переход с одного смыслового уровня на другой облегчался тем, что сама традиция мужских союзов, по-видимому, была еще жива в то время, когда создавалась «Одиссея», напоминая о себе постоянными бесчинствами аристократических гетерий, в которых дозволенные обычаем и даже освященные религией проявления удали подрастающего поколения граждан перемежались с кровавыми распрями, угрожающими самим устоям полисного строя.

Любопытные изменения претерпевает во второй гомеровской поэме дружина. Категория ближних гетеров, или друзей-слуг, занимающая столь видное место в сюжетных перипетиях «Илиады», в «Одиссее» практически исчезает со сцены. «Проворные слуги» (ὀτρηροί θεράποντες), фигурирующие в пиршественных сценах этой поэмы (I, 109; IV, 23, 38, 217), — это всего лишь домашняя челядь, годная только для прислуживания за столом, но отнюдь не боевые друзья и соратники главных героев, какими предстают перед нами Патрокл или Автомедон66. В индивидуальных

 

64 Религиозная практика тайных союзов имеет, как правило, ясно выраженную тотемистическую окраску. Их члены одеваются в звериные шкуры, носят звериные имена, воспроизводят в своих плясках повадки диких животных и вообще считаются «оборотнями». Отголоском первобытного оборотничества можно считать сцену безумия женихов (Od., XX, 345 sq.). Афина возбуждает в них неудержимый смех и приводит в смятение их рассудок. Их лица искажаются, и в довершение всего они начинают есть кровавое мясо. Напомним, что в варварской Европе сыроядство широко практиковалось среди членов разного рода тайных обществ, например среди скандинавских берсеркеров. — Weiser L. Altgermanische Jünglingsweihen und Männerbünde. Baden, 1927. S. 45 f.; ср.: Jeanmaire H. Couroi et courètes. P. 550 s.

65 Whitman С. H. Homer and the heroic tradition. Cambridge, 1958. P. 306.

66 Лишь один раз глагол θεραπεύω появляется в «Одиссее» в более «героическом» контексте (XIII, 265 sqq.): Одиссей, выдающий себя за критянина, вспоминает, как он отказался «служить» Идоменею во время троянского похода (οὐχ ... χαριζόμενος θεράπευον δήμῳ ἒνι Τρώων, ἀλλ᾽ ἄλλων ἄρχον ἑταίρων) и из-за этого едва не лишился своей добычи.

 

157

 

образах этих людей, если поэт находит нужным обратить на них внимание слушателей, трудно уловить хоть что-нибудь героическое. Напротив, в них явно преобладают низкие «лакейские» черты. Даже рабы в критических ситуациях проявляют больше мужества и ведут себя с большим достоинством, чем слуги, хотя эти последние как будто считаются свободными людьми. В то время как пастухи Евмей и Филойтий сражаются плечом к плечу с Одиссеем против женихов, вестник Медонт, дрожа от страха, прячется под свежесодранной бычьей шкурой и затем на коленях молит Телемаха о заступничестве перед отцом (Od., XXII, 346 sqq.). Показательно также и то, что, отправляясь на розыски отца, Телемах не берет с собой никого из этой челяди, но набирает дружину из «товарищей-добровольцев» (Od., II, 291 ἑταίρους = ἐθελοντῆρας). Все они, как выясняется далее, являются его сверстниками, связаны с ним дружбой (φιλότητι — Od., III, 363 sq.) принадлежат к лучшим домам Итаки (IV, 652). Вообще говоря, ничто не мешало сыну Одиссея отобрать себе спутников из подвластных ему людей, т. е. рабов и слуг. Такую возможность учитывают и женихи. Когда Ноэмон, давший Телемаху корабль, сообщает женихам о его отплытии, Антиной прежде всего задает вопрос о его спутниках (Od., IV, 642 sqq.): «Кто из юношей отправился с ним — избранные (среди жителей Итаки) или же его собственные феты и рабы (ἦ ἑοί αὐτους θῆτές τε δμῶές)?» И если Ноэмон отвечает на это, что за Телемахом последовали «лучшие юноши, какие только есть у нас среди народа», то выбор поэта диктуется, конечно, соображениями престижа: царскому отпрыску должны сопутствовать в его трудном предприятии люди по-настоящему благородные, а не подонки общества. При возвращении Телемаха на Итаку (Od., XVI, 325 sq.) вводят корабль в гавань и вытаскивают его на берег «товарищи» (ἑταῖροι), т. е. юноши, сопровождавшие его в плавании, а уносят их оружие и корабельное снаряжение «ретивые слуги» (θεράποντες). Здесь явно имеются в виду две совершенно различные социальные категории (ср.: Od., IV, 784, где подобным же образом распределены обязанности между женихами и их слугами).

Итак, мы наблюдаем в «Одиссее» совершенно очевидное снижение социальной ценности всего класса θεράποντες, что находит свое выражение прежде всего в разграничении понятий «товарищ»

 

158

 

и «слуга», столь тесно связанных между собой во многих эпизодах «Илиады». Во всем этом можно было бы видеть отзвук каких-то резких общественных сдвигов, произошедших за время, разделяющее обе гомеровские поэмы67. Возможно, однако, и другое объяснение. В литературе неоднократно отмечалось, что общий героический настрой гомеровской поэзии заметно снижается во второй поэме, что те картины жизни и быта, которые развертываются перед нами в «Одиссее», более приземлены, более «реалистичны» и в целом ближе к исторической действительности гомеровского периода, чем соответствующие описания в «Илиаде»68. Поэтому здесь дистанция, отделяющая верхушку общества (мир «лучших») от его низов (мира «худших»), выдерживается строже и слуги изображены такими, какими они и были в действительности — бездомными бродягами и бедняками, из милости принятыми в дом и выполняющими самую низкую, не достойную «порядочного человека» работу69. Что касается автора «Илиады», то он в своих суждениях о людях и обществе еще во многом ориентируется на традиционные этические нормы, выработанные микенской героической поэзией. Можно полагать, хотя прямые указания на это в источниках отсутствуют, что дружины микенских ванактов (или лавагетов?) набирались преимущественно из представителей военной знати, составлявших постоянное окружение царя как во время войны, так и во время мира (возможно, это было сословие экетов, о которых неоднократно упоминают таблички пилосского архива)70. Несмотря на занимаемое ими высокое обще-

 

67 Fanta A. Der Staat in der Ilias und Odyssee. S. 66 f.; Finsler G. Homer. Bd. I. S. 189.

68 См., например: Bowra С. M. Homer. P. 118 f., 171.

69 Одним из таких δρηστῆρες как человек опытный в приготовлении обеда и прислуживании за столом, рекомендуется Одиссей (Od., XV, 321 sqq.), замечая, что именно такую работу «худшие» обычно делают для «добрых» (οἷά τε τοῖς ἀγαθοῖσι παραδρώωσι χέρηες). В действительности слуги, по-видимому, не только разливали вино и резали мясо, но и использовались для различных хозяйственных надобностей наравне с рабами и батраками (фетами). Само слово θεράπον в языке «Одиссеи», возможно, является лишь эвфемизмом, заменяющим более грубое и привычное θῆς; ср.: Finley М. I. The world of Odysseus. P. 67.

70 Webster Т. B. L. From Mycenae to Homer. P. 11 f., 98 f.

 

159

 

ственное положение эти люди считались, по всей вероятности, царскими слугами и, подобно придворным средневековых европейских королей, выполняли различные приличествующие этому званию поручения, вплоть до прислуживания за столом и в опочивальне71. Изображая слуг в «Илиаде» героями и аристократами почти такими же, как и те, кому они прислуживают, подчеркивая их неизменную верность и преданность своему повелителю, Гомер, по-видимому, отдает дань традиции, в которой отголоски микенской дружинной этики были еще достаточно сильны. Не случайно типичный слуга в «Илиаде» — это прежде всего возница, стоящий рядом с героем на колеснице или поджидающий его с лошадьми на месте сражения. Таковы Автомедон, Сфенел, Мерион. Как известно, колесница была главной боевой силой на полях сражений в микенскую эпоху, но утратила свое значение в собственно гомеровский период72. При всем этом между слугами «Илиады» и слугами «Одиссеи» нет, как нам думается, непроходимой исторической грани. Отношения между Ахиллом и Патроклом при всей своей возвышенности все же укладываются в довольно обычную для времени самого поэта житейскую схему: бездомный странник, принятый в дом «богатого мужа», становится, хотя и на положении слуги, своим человеком в семье, ибо к нему «прирастает» сердце хозяина. В конечном счете образы друзей-слуг в «Илиаде» столь же сложны и синкретичны, как и образы царей, которым они прислуживают. Величественная фигура благородного слуги Патрокла может в равной степени представлять в эпосе две совершенно различные социальные категории: давно сошедшую со сцены служилую знать — колесничих микенской эпохи и скромных θεράποντες — клиентов, составлявших наряду с рабами (δμῶες) прислугу в домах современной поэту ионийской знати.

 

71 Некоторые из них и сами могли быть «царями», хотя, конечно, низшего ранга. Среди героев «Илиады» лишь трое могут быть причислены к этой, по-видимому, давно забытой разновидности «царственных» слуг. Это — Феникс, Мерион и Сфенел. В «Одиссее» титулованного «мажордома» — «господина Этеонея» (IV, 22: κρείων Ἐτεωνεὺς) — имеет только один Менелай, который также и во всем прочем превосходит обычных царей, например, Одиссея; ср.: IV, 72 sqq.

72 Webster Т. В. L. From Mycenae to Homer. P. 103 f.; Snodgrass A. Early Greek armour and weapons. Edinburgh, 1964. P. 159 f.

 

160

 

Из всех этих наблюдений вытекает совершенно определенный вывод: если оставить в стороне встречающиеся в поэмах (особенно в «Илиаде») реминисценции военного быта микенского времени, то мы должны признать, что дружина в точном значении этого слова как постоянное объединение профессиональных воинов, связанных клятвой верности со своим предводителем и живущих за его счет в его доме, Гомеру практически не известна73. В социально-экономических условиях реального гомеровского периода, а не вымышленного «Героического века», дружина могла быть только временным и в значительной степени, по-видимому, случайным сборищем смельчаков, добровольно последовавших за тем или иным аристократом в каком-нибудь опасном предприятии. Как было уже замечено, материальные ресурсы гомеровских басилеев были крайне ограничены. Содержать при своем «дворе» в течение длительного времени массу вооруженных людей было бы слишком большой роскошью даже для самых богатых и могущественных из них74. Поэтому в случае необходимости, если, например, затевалась очередная пиратская экспедиция или готовилась месть за погибшего сородича, в действие обычно приводился сложный механизм родственных, товарищеских75 и кли-

 

73 В «Илиаде» (IV, 385 sq.) Тидей приходит из Аргоса в Фивы и находит здесь «многочисленных кадмейцев», пирующих в «доме Этеокловой силы». С каждым из них по очереди он вступает в поединок и всех побеждает. Здесь может иметься в виду та форма дружины, которую немецкие историки определяют термином «Hausgefolgschaft» (Kuhn Н. Die Grenzen der germanischen Gefolgschaft // ZRG. Bd. 73. 1956. S. 12). Сам этот эпизод принадлежит, однако, к древнейшим мифологическим пластам эпоса и, конечно, отнюдь не характерен для нравов и обычаев собственно гомеровской эпохи.

74 Нельзя не согласиться с Чедвиком (Chadivick Н. М. The heroic age. P. 363), который связывает сравнительно слабое развитие института дружин в гомеровском обществе с уже отмеченным выше фактом плюрализма носителей царской власти.

75 Определенную роль в формировании этих котерий, вероятно, играли уже существующие мужские союзы и возрастные классы. Однако абсолютное тождество дружины и возрастного класса (обычное явление во многих примитивных обществах) для общественной жизни гомеровского периода уже не характерно. Совпадение обоих понятий в изобра-

 

161

 

ентских76 связей, что позволяло в короткий срок поднять на ноги достаточное число приверженцев, на которых можно было положиться в предстоящей борьбе. Как только дело было сделано и поставленная цель достигнута, дружина расходилась по домам, чтобы возникнуть снова в другом месте и, может быть, в другом составе, когда в ней появится нужда. Таким образом, гомеровская дружина остановилась на той стадии развития, которую германская Gefolgschaft прошла уже во времена Юлия Цезаря (Bell. Gall., VI, 23), стадии эпизодически возникавших и столь же быстро распадавшихся «военных партий» (Heerhaufen), предназначенных в основном для кратковременных набегов в земли соседей77. Более стабильная форма этого института, предполагающая более высокий уровень военного профессионализма, а также более прочную связь дружинников со своим предводителем (см. ее характеристику у Тацита: Germ., XIII—XIV), по-видимому, так и не привилась на греческой почве78. В значительной мере это обстоятельство объясняется «недоразвитостью» эллинской монархии послемикенского времени, на которую мы уже указывали выше.

Суммируя все сказанное в настоящей главе, мы должны еще раз подчеркнуть, что раннегреческое общество представлено в гомеровских поэмах в весьма специфичном и одностороннем освещении. Виной этому и условность поэтического языка Гомера, и

 

жении «гетерии Гектора» (с. 149 сл.), скорее всего, следует отнести к разряду поэтических условностей.

76 Под «клиентами» мы имеем в виду в данном случае не только домашних слуг предводителя дружины, но и всех вообще зависимых от него людей, среди которых могли быть мелкие арендаторы вроде позднейших афинских гектеморов или обедневшие сородичи и фратеры, добровольно отдавшиеся под покровительство «сильного человека». Неоднородность социального состава была отличительной чертой первичной формы дружины не только в Греции; ср. так называемые «крестьянские дружины» (bäuerliche Gefolgschaft) исландских хавдингов (Kuhn Н. Die Grenzen der germanischen Gefolgschaft. S. 4 f.).

77 Kuhn H. Die Grenzen der germanischen Gefolgschaft. S. 4 f.; Wenskus R. Stammesbildung und Verfassung. Köln, 1961. S. 347 f.

78 Ср.: Deger S. Herrschaftsformen bei Homer. S. 92, Anm. 406. — В виде исключения можно указать на македонский корпус гетеров, генетически, по-видимому, связанный с дружинами гомеровского времени.

 

162

 

некоторые особенности свойственного ему мировосприятия, прежде всего та склонность к идеализации и облагораживанию повседневной жизни, благодаря которой мы видим раннегреческий полис все время только с «фасадной» его стороны как совокупость ряда аристократических ойкосов вместе с зависимыми от них людьми. Остальная часть населения общины — практически вся масса простонародья — почти всегда остается в тени этой монументальной постройки, созданной воображением поэта. Избирательность поэтического видения окружающего мира ведет к тому, что многие важные аспекты общественной жизни эпохи, например та все еще весьма значительная роль, которую играли в ней гентильные организации, ускользают от нашего внимания. Впрочем, при всей условности и иллюзорности представленной в эпосе картины общественных отношений ее нельзя расценивать только как поэтическую фикцию, абсолютно оторванную от почвы действительности. Многие действительно имевшие место тенденции общественного развития, бесспорно, нашли в ней свое отражение. Реальной основой гомеровской концепции аристократического полиса является, как нам думается, надежно удостоверенный традицией и известный также и помимо Гомера факт экономического и политического господства родовой аристократии в Греции IX—VIII вв. до н. э. Приоритет знати в делах, связанных с общинным самоуправлением и судопроизводством, концентрация в ее руках львиной доли принадлежащих общине богатств, верховный авторитет, которым пользовалась эта же прослойка в вопросах религии и культа, — все это давало явно проаристократически настроенному поэту достаточное основание для отождествления влиятельной и родовитой верхушки демоса с самим демосом при полном устранении с эпической сцены всей остальной его массы79.

 

79 Подобная замена социального целого его частью встречается и в более поздней античной литературе, например в «Германии» Тацита; см.: Неусыхин А. Общественный строй древних германцев. М., 1929. С. 163 слл.

 

Источник: Андреев Ю. В. Раннегреческий полис (гомеровский период). Избранные статьи / Вступ. ст. Ю. А. Виноградова. — СПб.: ИЦ «Гуманитарная Академия», 2003. — 448 с., илл. — (Серия «Studia classica»).
Чтобы сообщить об опечатке, выделите ее и нажмите Ctrl+Enter.
Журнал Labyrinthos - история и культура древнего мира
Код баннера: