«Не знать, что случилось до твоего рождения — значит всегда оставаться ребенком. В самом деле, что такое жизнь человека, если память о древних событиях не связывает ее с жизнью наших предков?»
Марк Туллий Цицерон, «Оратор»
история древнего мира
Князький И. О.

Нерон

Глава I. Молодые годы Нерона

 

Детство и юность

 

15 декабря 37 года в небольшом приморском городке Анций, расположенном в нескольких десятках миль от Рима, в семье Гнея Домиция Агенобарба родился мальчик, получивший согласно семейной традиции личное имя Луций — в роду Домициев Агенобарбов все мужчины носили только два личных имени — Гней или Луций, которые положено было чередовать. Ребенок появился на свет в час рассвета, «так что лучи восходящего солнца коснулись его едва ли не раньше, чем земли»1. Потому он был вправе считать себя изначально отмеченным Аполлоном, ведь именно этот солнечный бог посылал на землю свои стрелы — лучи. Печать этого божества действительно будет сопровождать Нерона всю его недолгую, но очень бурную жизнь.

Появился он на свет в самом начале правления императора Гая Юлия Цезаря, которого, дабы отличить от его знаменитого предка, гениального полководца, писателя, сокрушителя республики, установившего на ее развалинах свою диктатуру, обычно называют просто Гай Цезарь, а чаще употребляют забавное прозвище, приставшее к нему еще в детстве, когда он рос в военном лагере среди солдат, — Калигула. Калигула — уменьшительное от слова «калига». Так назывались сапоги римских легионеров. Ко времени рождения Луция молодой император правил всего девять месяцев. Потому можно даже шутливо утверждать, что Нерон — дитя правления Калигулы. Будущее показало, что для такой мрачноватой шутки есть все основания. Не случайно ведь в дальнейшем римляне ставили имена этих двух императоров в один ряд.

Впрочем, когда Луций Домиций Агенобарб родился, никто не додумался бы пророчить ему августейшее будущее. Правящему принцепсу, а именно так именовались правители Римской империи со времен Августа, ее основателя, то есть первые в сенате, он приходился родным племянником, поскольку мать его, Агриппина Младшая, была сестрой Гая Цезаря. К новорожденному племяннику Калигула особо теплых чувств не питал. Характерен такой эпизод: когда Агриппина попросила брата дать младенцу имя по своему усмотрению, то тот назвал имя их дядюшки, Клавдия. Реально это выглядело злой насмешкой — бедняга Клавдий имел при дворе обидную репутацию дурачка и был всеобщим посмешищем2.

Предки Луция имели далеко не однозначную славу. Род Домициев Агенобарбов был известен в Риме с древнейших времен. В роду этом было немало подлинно великих сынов римского народа. Семеро из Домициев Агенобарбов были удостоены консульства, один стяжал триумф, двое были цензорами. Прадед будущего императора был борцом за республику и убежденным врагом Юлия Цезаря. Погиб он в бою с его легионами в битве при Фарсале, сражаясь в рядах армии Гнея Помпея Великого. Сын, дед Луция Домиция, пошел по стопам отца. Был соучастником убийства Цезаря, сражался в войсках последних республиканцев Брута и Кассия. Побывал и на службе у Марка Антония, но, не одобряя его связи с Клеопатрой, что многим римлянам казалось изменой, перешел на сторону Октавиана, ставшего после победы над Антонием и Клеопатрой единоличным владыкой Рима под именем Август.

Соратник Брута и Кассия сумел породниться с обоими претендентами на высшую власть в Риме. Он женился на Антонии Старшей, бывшей старшей дочерью Марка Антония от его второй жены — Октавии Младшей, родной сестры Гая Октавия, ставшего после гибели Цезаря Гаем Юлием, Цезарем Октавианом, а затем и Августом. От этого брака у него было двое детей: сын, Гней Домиций Агенобарб, и дочь, Домиция Лепида.

Гней Домиций Агенобарб, приходившийся Августу внучатым племянником, занимал при его дворе достаточно видное положение. В завещании своем Август назначил Агенобарба «покупщиком своего состояния и средств»3.

Славу, однако, доблестный Гней, добывший себе даже триумфальные украшения на войне с германцами, имел прескверную. Биограф Нерона Светоний характеризует Агенобарба как «человека, гнуснейшего во всякую пору его жизни» и приводит в доказательство самые вопиющие проявления этой самой гнусности: «Сопровождая по Востоку молодого Гая Цезаря, он однажды убил своего вольноотпущенника за то, что тот не хотел пить, сколько ему велели, и после этого был изгнан из ближней власти. Но буйства его не укротились: в одном селенье на Аппиевой дороге он с разгону задавил мальчика, нарочно подхлестнув коней, а в Риме, на самом Форуме, выбил глаз одному всаднику за его слишком резкую брань... Обвинялся он незадолго до кончины и в оскорблении величества, и в разврате, и в кровосмешении с сестрой своей Лепидой, но смена правителей спасла его; и он скончался в Пиргах от водянки, оставив сына Нерона от Агриппины, дочери Германика». К этому стоит добавить, что в ответ на поздравления друзей с рождением сына он воскликнул, «что от него и Агриппины ничто не может родиться, кроме ужаса и горя для человечества».

Агриппина Младшая, супруга Агенобарба, приходилась родной правнучкой императору Августу — ее мать, Агриппина Старшая, родилась от брака полководца Агриппы и дочери Августа Юлии. Она же являлась внучатой племянницей преемника Августа императора Тиберия, будучи дочерью его племянника Германика, мужа Агриппины Старшей. Так что юный Луций Домиций Агенобарб, будущий Нерон, состоял в родстве и с Августом, причем по обеим линиям, отцовской и материнской, и через Августа был отдаленным потомком Гая Юлия Цезаря (Август был его внучатым племянником). К этому добавлялось родство с недавно скончавшимся Тиберием. Императору действующему, Гаю Цезарю Калигуле, он, как уже говорилось, приходился племянником. Заключенный же некогда из сугубо политических соображений брак Марка Антония и сестры Октавиана Октавии привел к тому, что в жилах правящей в империи династии Юлиев-Клавдиев — так принято называть эту династию со времен правления Тиберия, поскольку он был из рода Клавдиев, — текла кровь смертельных врагов — Октавиана и Марка Антония.

Детство Агриппины прошло в военном лагере. Отец ее, Германик, племянник Тиберия, был известным военачальником. Он сражался под знаменами Тиберия во время грандиозного антиримского восстания в Паннонии и Далмации, где неплохо себя проявил. После подавления паннонского мятежа он был назначен командующим легионами, стоявшими на самой опасной границе Рима с варварским миром — на берегах Рейна. Еще ранее Германик был Тиберием усыновлен по воле Августа. У Тиберия был и родной сын — Друз. Неприязни между родным и приемным сыном не возникло. Германик и Друз Младший (так принято его называть) стали друзьями. Когда в 14 году умер Август, то восемь легионов, которыми командовал Германик на германской границе по Рейну, готовы были присягнуть ему уже как императору — правителю империи. Но он отказался выступить против дяди, который являлся законным преемником Августа. Германик был очень популярен в армии и народе, все единодушно отмечали его замечательные качества: храбрость, доброту, радушие, большие способности к науке и красноречию. Под стать ему была и его супруга Агриппина Старшая. Она была известна сильным, непреклонным характером, совершенно чужда всякому притворству, славилась целомудренным нравом, будучи верной, любящей супругой. По словам Публия Корнелия Тацита, Агриппину Старшую простые римляне называли украшением родины, непревзойденным образцом древней нравственности4.

Дочерью таких родителей была Агриппина Младшая, которую Тиберий выдал замуж за Гнея Домиция Агенобарба.

Родина Агриппины — берега Рейна, где римский военный лагерь был постепенно преобразован в поселение и носил название Колония Агриппина. Считается, что название это дано было колонии в честь Агриппины. Ныне это город Кёльн в Германии.

Судьба Германика и его супруги в правление Тиберия оказалась крайне печальной. Находясь в Сирии, Германик скоропостижно умер от непонятной болезни. Сам он перед смертью сказал, что его отравил наместник провинции Пизон, с которым у Германика сложились враждебные отношения. Молва винила в смерти Германика Пизона и его супругу Планцину. На суде в Риме доказать их вину обвинители не сумели, но Пизон был доведен до самоубийства. Ходили даже слухи о причастности к гибели Германика самого Тиберия и его матери Ливии Августы, но они были совершенно безосновательны.

Оставшаяся вдовою Агриппина, женщина незаурядная и властолюбивая, вызвала у Тиберия подозрения в стремлении к высшей власти для себя и потомства Германика. По клеветническому обвинению ее сослали согласно повелению императора на небольшой остров Пандатерию в Тирренском море к западу от Италии. Там она уморила себя голодом, не желая покориться Тиберию. Удивительно, но до наших дней сохранилась погребальная урна Агриппины Старшей, ныне хранящаяся в Капитолийском музее Рима. На ней надпись: «Прах Агриппины, дочери Марка Агриппы, внучки божественного Августа, жены Германика Цезаря, матери принцепса Гая Цезаря Августа Германика»5. Известно, что урну эту собственноручно доставил в Рим сам Гай Цезарь Калигула. Потрясший Рим своими дикими выходками и чудовищным развратом, погубивший многих людей, он был сыном безупречных родителей... Яблоко от яблони может очень далеко укатиться. Потомство Германика и Агриппины Старшей убедительный тому пример. Впрочем, Калигула высоко чтил память матери, а его сестра Агриппина всегда гордилась тем, что она дочь Германика.

Взаимоотношения брата и сестры носили крайне непростой характер. Калигула, став властителем империи, очень быстро дал волю своим самым дурным наклонностям. Более всего римлян поражала склонность его к кровосмесительным связям — инцест. Первой возлюбленной Гая была... его сестра Друзилла. После ее смерти он навязал те же отношения двум оставшимся сестрам — Юлии Ливилле и Агриппине Младшей. Инцест в Риме по закону сурово карался. Специальный закон против кровосмешения был издан Августом. Очевидно, открытое сожительство принцепса с родными сестрами вызвало слишком острое неприятие в обществе, и Калигула счел за благо отослать своих сестер-любовниц в ссылку на отдаленные острова, обвинив их предварительно... в разврате. Из ссылки Агриппина вернулась только после гибели Калигулы, каковой и завершилось его короткое, но доведшее Рим до крайнего изумления царствование (37—41 гг.).

Так что первые три года жизни Нерона прошли в не самой лучшей обстановке. Он даже побывал в роли сына ссыльной, и, не прекратись правление Гая Цезаря так быстро, кто знает, как сложилась бы его судьба. На время ссылки Агриппины мальчика приютила его тетушка Домиция Лепида, сестра его покойного отца Гнея Домиция Агенобарба.

Новое царствование, начавшееся после убийства Калигулы, поначалу никак не сулило ни Агриппине, ни ее сыну, маленькому Луцию, каких-либо особо радужных надежд на будущее. Императором стал тот самый Клавдий, имевший до этого стойкую репутацию забавного дурака, что, впрочем, обеспечивало ему безопасность в самые опасные годы правления и престарелого Тиберия, и молодого Калигулы. Клавдий был женат, имел от последней жены сына и дочь. Потому трудно было усомниться, в чьих руках окажется власть принцепса, когда действующий император уйдет из жизни. Клавдий ведь стал во главе Римской империи в возрасте весьма почтенном — ему было уже за пятьдесят. Клавдий приходился родным братом Германику, отцу Агриппины. Был он сыном брата Тиберия Друза Старшего от его брака с Антонией Младшей — младшей дочерью Марка Антония и Октавии, сестры Октавиана Августа. Ко времени обретения высшей власти, к чему он со своей стороны не проявил ни малейших усилий и не имел даже мыслей о столь блистательном повороте в своей жизни, он был уже женат в третий раз. Последней женой его была Валерия Мессалина, приходившаяся правнучкой Октавии Младшей. Имя этой императрицы стало нарицательным из-за действительно поразительной ненасытности ее в распутстве. Знаменитый римский сатирик Ювенал беспощадно заклеймил порочную августу, в самых натуралистических красках описав подробности наиболее шокирующих ее похождений:

 

Ну, так взгляни же на равных богам, послушай, что было
С Клавдием: как он заснет, жена его, предпочитая
Ложу во дворце Палатина простую подстилку, хватала
Пару ночных с капюшоном плащей, и с одной лишь служанкой
Блудная эта августа бежала от спящего мужа;
Черные волосы скрыв под парик белокурый, стремилась
В теплый она лупанар, увешанный ветхим лохмотьем,
Лезла в каморку пустую свою — и, голая, с грудью
В золоте, всем отдавалась под именем ложным Лициски;
Лоно твое, благородный Британник, она открывала,
Ласки дарила входящим и плату за это просила;
Навзничь лежащую часто ее колотили мужчины;
Лишь когда сводник девчонок своих отпускал, уходила
Грустно она после всех, запирая пустую каморку:
Все еще зуд в ней пылал и упорное бешенство матки;
Так, утомленная лаской мужчин, уходила несытой,
Гнусная, с темным лицом, закопченная дымом светильни,
Вонь лупанара неся на подушки царского ложа6.

 

Имя Британника не зря здесь упомянуто Ювеналом. Обоих своих детей — сына Британника и дочь Октавию — Клавдий имел от Мессалины. И здесь мы встречаем обратный уже упомянутому случай, когда яблоки далеко укатились от породившей их яблони. Ни Британник, ни Октавия, дети распутнейшей Мессалины, не были порочны. Октавия даже явила собой образец добродетельной женщины, завоевав именно этим глубокие симпатии римлян, никогда не попрекавших ее поведением матери.

Понятно, что подобное безудержное распутство должно было рано или поздно стать губительным для потерявшей всякую осторожность августы. Роковым для Мессалины стал, правда, не очередной поход в лупанар — так в Риме называли общедоступные дома свиданий, — но необузданная страсть к красивейшему из молодых мужчин Рима Гаю Силию. Мессалина настолько обезумела, а Гай Силий имел ум явно обратно пропорциональный своей красоте, что любовники ухитрились оформить брачный союз. Силий по настоянию Мессалины развелся, но она оставалась замужней женщиной, более того, августой! Понятно, что, узнав об этом, люди из окружения Клавдия то ли с его согласия, то ли без такового распорядились убить Мессалину и Силия, и тех, кто оказался причастен к этому удивительному брачному союзу7. Нельзя не заметить, что Мессалина и Силий очень странно планировали заговор с целью свержения Клавдия. В этом случае им надлежало сначала избавиться от действующего императора, а потом уж заключать новый брак. Так заговоры не устраивают, либо устраивают люди, явно потерявшие рассудок.

Внезапно овдовевшему Клавдию нужна была новая супруга, и вот здесь Агриппина блестяще сыграла свою партию, которой суждено было радикально изменить и судьбу правящего принцепса, и ее собственную, и десятилетнего Луция, и, как впоследствии выяснилось, всей династии Юлиев-Клавдиев.

Агриппина была очень близка с одним из наиболее видных приближенных Клавдия, его вольноотпущенником Паллантом. Паллант настойчиво советовал принцепсу избрать в новые жены именно дочь славного Германика. Советы Палланта оказались наиболее убедительными, чары Агриппины наиболее действенными, и прочие кандидатуры оказались отвергнуты. Агриппина Младшая стала августой, а Нерон был усыновлен Клавдием. Официальное усыновление произошло уже после свадьбы Клавдия и Агриппины в начале 50 года.

Итак, Луций Домиций Агенобарб, превратившись из просто внучатого племянника принцепса в его пасынка, сменил и имя. Теперь он стал именоваться Тиберий Клавдий Друз Германик Цезарь. Агриппина, стремясь сразу же упрочить положение сына при Клавдии, еще не успев стать его женою, уже стала подготавливать брак пока еще Луция Домиция с дочерью императора Октавией. Беда оказалась в том, что Октавия уже была просватана за весьма знатного человека, чей род также состоял в родстве с Августом, Луция Силана. Путем искусной интриги Агриппине удалось разрушить намечаемый брачный союз молодых людей, что стало для них настоящей трагедией: для Силана немедленно — в день свадьбы Клавдия и Агриппины он покончил с собой, для Октавии же трагедия ее жизни растянулась на полтора десятилетия.

Брак Клавдия и Агриппины смущал многих в Риме тем, что племянница выходила замуж за родного дядю. Дабы такое препятствие навсегда упразднить, Клавдий потребовал от сената постановления, дозволяющего раз и навсегда браки между дядей и племянницей. Истинное отношение римлян к этому находчивому поступку принцепса проявилось в том, что никто не пожелал воспользоваться таким дозволением, исключая только одного-единственного всадника, вступившего в брак с племянницей, дабы угодить набирающей силу Агриппине8. Да, в Риме быстро поняли, что новый брак Клавдия привел к важным изменениям в жизни империи: «Этот брак принцепса явился причиной решительных перемен в государстве: всем стала заправлять женщина, которая вершила делами римской державы, отнюдь не побуждаемая разнузданным своеволием, как Мессалина; она держала узду крепко натянутой, как если бы та находилась в мужской руке»9.

Но Агриппина думает не только о дне текущем. Ее волнует будущее сына, который теперь, усыновленный Клавдием, сразу оттесняет на второй план родного сына Клавдия. Во-первых, он сын августы настоящей, а не прошлой, оказавшейся еще и преступной, во-вторых, он и немного старше Британника. Но тут же она вспоминает, что воспитанием ребенка пока что должным образом не занимались. Настоящих воспитателей у него не было, а были просто присматривающие за Луцием дядьки, которые могли научить его весьма немногому. Да и нравственные качества обоих приставленных к мальчику дядек-греков — Аникета и Берилла — были весьма сомнительны. Воспитатели эти появились, когда маленький Луций еще пребывал в доме Домиции Лепиды. Ранее их занятия были достаточно далеки от педагогической стези. Один был танцовщиком, другой — цирюльником. Мать Луция Домиция, став в начале 49 года полноправной августой, сумела найти еще даже неусыновленному сыну, хотя усыновление явно было обговорено заранее, такого наставника, какого мог заслуживать только будущий император. Она вспоминает, что на острове Корсика пребывает в ссылке отправленный туда еще в 41 году, в самом начале правления Клавдия, по настоянию покойной Мессалины знаменитейший литератор и философ Луций Анней Сенека. Возвращая Сенеку в Рим, Агриппина завоевывала симпатии римлян, уважающих славу философа и писателя, ставшего жертвой явного произвола. Но главным было другое: «...она поступила так и ради того, чтобы отроческие годы Домиция протекли под руководством столь выдающегося наставника и чтобы она с сыном, осуществляя ее мечту о самовластном владычестве, могла пользоваться его советами, ибо считалось, что Сенека, помня о благодеянии Агриппины, питает к ней безграничную преданность, тогда как, затаив про себя горечь обиды, враждебен Клавдию»10.

 

Сын Агриппины получил выдающегося наставника. Не забыл он, однако, и первых своих воспитателей. Аникет был в дальнейшем возвеличен, возведен в высокий военный ранг флотоводца, но более всего проявил себя в делах, которые составили отнюдь не славу, но позор правления Нерона.

Сенеке были даны незаурядные помощники: грек из Александрии Хастремон, а также уроженец города Эги в Македонии, тоже грек, Александр. Греческое образование считалось совершенно необходимым для просвещенной римской знати. Первые принцепсы империи подавали в этом смысле достойный пример. Август высоко чтил культуру древней Эллады, его преемник Тиберий свободно говорил, писал и даже сочинял стихи по-гречески. Клавдий всегда подчеркивал свое уважение к Греции, любил выступать с речами на греческом языке, обожал цитировать на память стихи Гомера. И в случае с молодым Нероном греческое воспитание было, безусловно, на должном уровне. При таких учителях — Хастремон, к примеру, возглавлял знаменитейший Александрийский мусейон, где находилась величайшая библиотека античного мира — даже самый посредственный ученик очень многому мог бы научиться, а Луций Домиций был вовсе не лишен способностей. Правда, это его исконное имя после усыновления стало быстро забываться. Теперь его звали Тиберием Клавдием, и к этому добавилось имя Нерон. Нерон — родовое прозвище императора Тиберия — полное его имя Тиберий Клавдий Нерон. Тиберий Клавдий Друз Германик Цезарь, так звался Клавдий до того, как стал императором. Будучи принцепсом, он уже именовался Нерон Клавдий Цезарь Август Германик. Имя Нерон перешло и к сыну Агриппины.

Спустя год после официального усыновления его Клавдием, 5 марта 51 года юный Нерон, не достигший еще и четырнадцати лет, был провозглашен совершеннолетним и торжественно облачился в мужскую тогу. По римской традиции этот обряд полагалось совершать, когда юноша достигал шестнадцати лет. Ускорение совершеннолетия Нерона было делом знаковым: римляне должны были увидеть, что пасынок императора достаточно возмужал и способен заниматься государственными делами. А это означало, что именно сын Агриппины теперь выдвигается на первый план как преемник Клавдия. Выходило, что Британник, законный сын императора, которого ранее уже привыкли воспринимать в качестве наследника правящего принцепса, лишается надежды стать преемником отца.

Стремительное возвышение Нерона было замечено всеми, но более всего отразилось на взаимоотношениях обоих отроков. Впервые их противостояние обозначилось до брака Агриппины с Клавдием, еще при жизни Мессалины, в 47 году, когда праздновались в Риме так называемые Столетние игры — самые великолепные игры, специально проводившиеся один раз в век, дабы никто не мог похвалиться, что был на них дважды. На этих играх подростки из знатнейших римских семейств участвовали в конном представлении, носившем название Троянского, состоявшем из скачек, потешных боев, поединков. Был среди участников и Британник, однако публика благосклоннее встретила Луция Домиция. Возможно, будучи постарше, он лучше держался в седле, но скорее потому, что был он внуком знаменитого Германика и сыном уважаемой в народе Агриппины. Клавдий никогда не был особенно любим народом, а мать Британника — Мессалина — имела из-за своих похождений не самую лучшую репутацию.

Усыновление Луция Британник воспринял довольно ревниво. Новое имя новоявленного брата, конечно же, изрядно раздражало сына принцепса, и он, как бы невзначай, продолжал именовать его по-прежнему Агенобарбом11. Один раз дело дошло до прямой стычки, когда Британник прилюдно приветствовал Нерона Агенобарбом. Тот в ответ немедленно стал обзывать сына императора незаконнорожденным, прямо указывая на безнравственное поведение его покойной матери, из-за которого усомниться в отцовстве Клавдия было вовсе не мудрено. Самое поразительное, что сам Клавдий присутствовал при этом, пасынок и его, по сути, оскорблял в лицо, но он предпочел не обнаруживать обиду или по известной вялости своей таковой даже не заметил.

Облачение Нерона в мужскую тогу сразу дало всем понять, кто теперь истинный наследник Клавдия. Сенат, чутко улавливавший перемены в императорском дворце на Палатине, предложил, чтобы Нерону было предоставлено консульство (это в его-то возрасте!), а до принятия этой должности он должен был располагать проконсульской властью за пределами города Рима и именоваться главой молодежи12.

Многое было сделано, чтобы привлечь в народе симпатии к Нерону. В день совершеннолетия он был представлен народу, пообещал ему щедрую раздачу хлеба и денег, а воинам преторианских когорт от его имени были сделаны подарки. Когда преторианцы в завершение празднества начали бег в полном вооружении, то юный Нерон со щитом бежал впереди. В тот же день он в сенате произнес благодарственную речь отцу13. Разумеется, не Агенобарбу, но Клавдию.

Вскоре было устроено специальное цирковое представление, исключительно с целью еще больше привлечь к Нерону благосклонность народа. Сын Агриппины появился в пурпурном одеянии триумфатора, а на сыне Клавдия была обычная детская тога — претекста. Понятно, что появление одного в одежде победоносного полководца на фоне скромного детского наряда другого явственно давало всем понять, какое будущее кому предназначено14. Нетрудно догадаться, что за всем этим стояла жаждавшая власти для сына и для себя Агриппина.

Британник, чье значение изо дня в день падало, по-детски продолжал мстить Нерону и однажды уже при Агриппине вновь приветствовал его старым именем, назвав Домицием15. Августа немедленно пожаловалась Клавдию, рассказав ему о происшедшем как о явном свидетельстве розни между сводными братьями и сетуя, что при дворе не считаются с усыновлением Нерона, в самой императорской семье не желают признавать постановление сената. Короче: если не пресечь все эти происки недоброжелателей ее сына, то государству грозит гибель. Клавдий покорно уступил настояниям супруги, и с ее подачи произошла настоящая чистка в императорском окружении. Воспитатели Британника были заменены новыми людьми, назначенными Агриппиной. Главное же, что чистка коснулась императорской гвардии, единственной военной силы, находящейся в пределах Рима и Италии, — преторианских когорт. Трибуны и центурионы, замеченные или заподозренные в симпатиях к Британнику, были удалены. Здесь Агриппина действовала очень тонко и осторожно. Заменяли офицеров-преторианцев, дабы они не затаили лютой обиды, как правило, под почетным предлогом повышения в должности. Но эти почетные должности отбирали у них командование солдатами.

Однако замена только ряда трибунов и центурионов еще далеко не гарантировала преданности всей преторианской гвардии. Ведь во главе этих девяти когорт отборных воинов, общим числом в девять тысяч, все еще стояли двое префектов — Луций Гета и Руфрий Криспин, которые, как казалось Агриппине, были преданы памяти Мессалины и питали добрые чувства к ее детям. И здесь Агриппине сопутствовал успех: Клавдий по ее настоянию передал преторианские когорты под начало Афрания Бурра, имевшего славу выдающегося военачальника и бывшего популярным и среди воинов, и в народе.

Не забывала гордая своим могуществом августа подчеркнуть свою значимость в Риме: «Вместе с тем Агриппина стремилась придать себе как можно больше величия: она поднялась на Капитолий в двуколке, и эта почесть, издавна воздававшаяся только жрецам и святыням, также усиливала почитание женщины, которая — единственный доныне пример — была дочерью императора, сестрой, супругой и матерью прин-цепсов»16.

Действительно, по родству с владыками Рима Агриппина не имела себе равных: дочь Германика, племянника принцепса Тиберия, который сам едва не стал принцепсом, а своими легионами дважды провозглашался полководцем-императором, родная сестра Гая Цезаря Калигулы, ставшая затем супругой его преемника принцепса Клавдия, и мать Нерона, для которого она сделала все, лишь бы открыть ему дорогу к высшей власти. Воистину, великая августа!

Дабы народ убедился, что Нерон способен к исполнению обязанностей государственного управления, ему на Латинских празднествах впервые было поручено вести судебное заседание в качестве префекта города Рима. Обычно для такого первого опыта дела подбирались незначительные, даже мнимые. Клавдий потому запретил выносить на суд пасынка дела важные, требующие ответственных решений. Однако, должно быть, стараниями Агриппины намеченный порядок был нарушен, и перед Нероном один за другим выступали лучшие судебные ораторы Рима, представлявшие множество серьезных, проблемных дел. К чести молодого человека, он с достоинством выдержал испытание, будучи к нему, без сомнения, хорошо подготовлен Сенекой и его помощниками. Теперь ни у кого не должно было остаться сомнения, к какому будущему предназначен Нерон, а что было важнее всего — в его готовности к такому будущему.

В 53 году у шестнадцатилетнего Нерона произошло важнейшее событие — по настоянию Агриппины ее сын стал супругом Октавии. Жениться на дочери своего усыновителя, считавшейся теперь его сводной сестрой, было для Нерона с точки зрения римских обычаев делом сомнительным, имевшим оттенок скандальности. Из чего же исходила Агриппина, задумавшая этот брак и настоявшая на нем? Она помнила, что Октавия была уже помолвлена с Луцием Силаном, избавление от которого стоило августе немалых сил. После этого она исподволь и стала готовить женитьбу сына. Незамужняя Октавия была для будущего ее сына опасной: мог появиться новый кандидат в мужья и, что хуже всего, удачливый. А взрослый зять принцепса сам мог возжелать стать его преемником, совершенно не считаясь с амбициями юного годами пасынка и тех, кто за ним стоял.

Агриппине очередной раз сопутствовал успех. Она могла быть довольной: все у нее шло согласно задуманному. Вот только совершенно не учла она чувств молодых людей, и в первую очередь собственного сына. Нерон, покорившись матери, внутренне пребывал в сильном неудовольствии. Может, он и понимал политическую целесообразность такого брака, но никаких особых чувств к юной Октавии не испытывал. И как очень часто бывает в браках по принуждению, без всякой любви, та, к которой он поначалу был просто равнодушен, в роли навязанной супруги стала вызывать раздражение. Покорность Октавии и ее скромность здесь скорее играли ей не на пользу, усугубляя неприятие чувственного, порывистого Нерона.

Теперь Нерон был в полном смысле возмужавшим — брак должен способствовать его репутации как человека действительно взрослого не по годам. Для поддержания такого полезного мнения ему предоставили возможность блеснуть красноречием и образованностью. Нерон должен был выступить с речами в поддержку ряда ходатайств. Одно из них касалось выделения колонии Бонония (совр. Болонья в Италии) десяти миллионов сестерциев для восстановления города после пожара, другое ходатайство касалось просьбы жителей города Илиона в Малой Азии снять с них государственные повинности. Еще два ходатайства были с острова Родос о возвращении ему его былых вольностей и из сирийского города Апамеи с просьбой снять подати в связи с жестокими разрушениями из-за землетрясения. Нерон действительно сумел блеснуть. Он выступал на двух языках: о проблемах италийской Бононии он говорил по-латыни, а о делах городов, представляющих либо греческий — Родос, Илион, либо эллинистический мир — Апамея, — по-гречески. Особо ярко прозвучала его речь в поддержку ходатайства жителей Илиона. Ведь этот город — полное его имя Новый Илион — был построен римлянами за несколько десятилетий до этого на месте знаменитой Трои. Потому Нерон обосновал необходимость пойти навстречу его жителям исходя из того, что сам римский народ происходит из Трои, вспомнил и Энея, родоначальника Юлиев, и иные древние предания. Разумеется, успех его речей был полный и все ходатайства были удовлетворены.

Вскоре, однако, Нерону пришлось выступать в суде уже в роли свидетеля, причем по делу, поставившему его перед не самым простым нравственным выбором. Беда была в том, что между его матерью и тетушкой, приютившей в свое время маленького Нерона, когда Агриппина пребывала в ссылке, резко обострилась вражда. Собственно, инициатива разбирательства принадлежала одной стороне — Агриппине. Августа все свои силы положила на достижение ее сыном верховной власти в государстве. При этом материнская любовь здесь была ни при чем. Властная, честолюбивая женщина сама желала пользоваться этой властью, не допуская и мысли, что сын или иные люди, к нему близкие, могут желать того же. Домиция Лепида, сестра ее покойного мужа, горячо любившая единственного племянника, представлялась неукротимой августе наиболее опасным человеком. Она не уступала в знатности самой Агриппине, поскольку была внучатой племянницей Августа, а ей самой приходилась двоюродной теткой. В человеческом плане, если верить Тациту, обе женщины стоили друг друга: «Внешностью, возрастом, богатством они мало чем разнились: обе распутные, запятнанные дурной славой, необузданные — они не меньше соперничали в пороках, чем в том немногом хорошем, которым их, возможно, наделила судьба»17.

В справедливости такой характеристики великого историка не приходится сомневаться. Что же касается Лепиды, то нельзя не заметить, что в отличие от матери Нерона его тетя неповинна в чьей-либо смерти и не стремилась к обладанию властью. Правда, в нравственном отношении они, похоже, стоили друг друга. Ее и покойного Гнея Домиция обвиняли в тех же отношениях, в каковых Калигула одно время состоял с Агриппиной и двумя другими своими сестрами.

Домиция Лепида, оставшаяся бездетной, всю нерастраченную материнскую нежность направила на Нерона. Она была с ним нежна и ласкова, привлекая его всевозможными щедротами. Это было резким контрастом с поведением Агриппины в отношении сына — она была с Нероном всегда сурова и непреклонна, что вытекало и из особенностей ее человеческих качеств, среди коих превалировали гордость и властолюбие, но никак не сентиментальные наклонности, и, исходя из поставленной на будущее задачи: властвовать, когда Нерон станет принцепсом. Потому несправедливо было бы рассматривать происшедшее как борьбу за влияние на Нерона двух соперниц, поскольку одна просто горячо любила родного человека, для другой же собственный сын был не более чем орудием собственного необузданного властолюбия. "

Агриппина выдвинула против Домиции Лепиды два основных обвинения: колдовские чары, которыми сестра Агенобарба якобы пыталась ее, супругу принцепса, извести, а также содержание в Калабрии толп буйных рабов, нарушающих мир и покой Италии. Оба обвинения свидетельствуют о том, что ни в каких действительно дурных вещах августа свою соперницу обвинить так и не смогла. О вздорности первого обвинения даже говорить не приходится, а что до второго, то если на самом деле рабы, принадлежащие Домиции, и буйствовали в самом деле где-то в достаточно отдаленной от Рима Калабрии, на южной оконечности земли италийской, виновны в том были вилики — управляющие ее дальних имений, по скверной традиции юга Италии и Сицилии присваивавшие себе деньги, предназначенные на пропитание рабов, а им самим предоставлявшие кормиться всем тем, что они добудут в округе. Злоумышления Лепиды здесь не было и быть не могло, было неумение жестко контролировать управление своими отдаленными от столицы виллами.

Само обвинение, однако, не могло не возыметь острой реакции римской власти. В Риме хорошо помнили, что подобное обращение с рабами дважды приводило к грандиозным восстаниям рабов на Сицилии. Потому суд принял в отношении Домиции Лепиды самое суровое решение, осудив ее на смерть. Нерон не просто присутствовал на суде, он открыто давал показания против тетушки в угоду матери18. Это первый известный нам поступок Нерона, заслуживающий сурового нравственного осуждения. Ведь Лепида любила и баловала его, растила его и ничего дурного против Агриппины не замышляла, что было более чем очевидно. Возможно, юноша просто не устоял перед решительным натиском матери, требовавшей от него безусловной покорности во всем, но это малоутешительное оправдание.

За Лепиду, однако, решительно вступился Нарцисс — вольноотпущенник Клавдия, один из тех, кого в Риме именовали «великими вольноотпущенниками». Это были умные, энергичные, прекрасно разбирающиеся в государственных делах люди. При весьма недалеком императоре, каковым со всей очевидностью был Клавдий, «великие вольноотпущенники» и возглавляли реально государственную жизнь Римской империи. Они прекрасно знали свое дело, были преданны действующему принцепсу и совершенно безопасны в плане честолюбивых устремлений. Ведь либертины никак не могли помышлять о высшей власти в Риме в отличие от представителей знати, среди которых было множество близких и дальних родственников правящего рода Юлиев-Клавдиев. Процветать либертины могли только при своем императоре, потому Клавдий полностью на них полагался. А знаний и умения вести дела государства у них хватало. Вот почему время правления Клавдия было вполне благополучным для Римской империи, а немногочисленные заговоры и попытки мятежа своевременно пресекались и подавлялись. Те же вольноотпущенники верно подсказывали принцепсу высшие военные и административные назначения. Административная машина Римской державы работала отменно. Но они не забывали блюсти и свои собственные интересы, часто в ущерб казне.

Наиболее выдающимися государственными деятелями при Клавдии были два его вольноотпущенника: Нарцисс и Паллант. Пока при дворе все было относительно благополучно, они действовали заодно, но когда Агриппина явственно обнаружила свои властолюбивые цели, открыто продвигая Нерона в наследники Клавдия, их взгляды на будущее верховной власти в империи разошлись. Паллант, ставший любовником Агриппины, всемерно содействовал ей. Нарцисс же предпочел сделать ставку на Британника. Нарцисс в свое время изобличил преступную связь Мессалины и Силия. Но он при этом желал укрепить власть Клавдия, менее всего предполагая, что открывает дорогу к ней Агриппине, которая возжелает властвовать, проталкивая на Палатин своего сыночка. Потому Нарцисс сделал ставку на Британника19.

Успехи Нарцисса скоро стали очевидны. Под его воздействием Клавдий «начал обнаруживать явные признаки сожаления о браке с Агриппиной и усыновления Нерона. Когда однажды вольноотпущенники с похвалой вспоминали, как накануне он назначил в суде наказание женщине, обвиненной в прелюбодеянии, он воскликнул, что все его жены были безнравственны, но не были безнаказанны; а потом, увидев Британника, он крепко обнял его, пожелав ему вырасти, чтобы принять от отца отчет во всех делах, и добавил: «Ранивший исцелит!» А собираясь облечь его, еще безусого подростка, в тогу совершеннолетнего — рост его уже позволял, — он произнес: «Пусть, наконец, у римского народа будет настоящий Цезарь!» Вскоре он составил и завещание, скрепив его печатями всех должностных лиц. Он пошел бы и дальше, но встревоженная этим Агриппина, которую уже не только собственная совесть, но и многочисленные доносчики обличали в немалых преступлениях, опередила его»20.

Агриппине помог случай: утомленный тяжкими заботами Нарцисс серьезно заболел и был вынужден покинуть Рим, отправившись на лечение целебными водами. Неукротимая августа не упустила представившегося ей шанса. Ей удалось разыскать печально знаменитую своим искусством составлять яды Локусту, с чьей помощью Клавдий и был отравлен. Отраву удалось примешать к любимому Клавдием блюду из белых грибов.

Смерть Клавдия поначалу тщательно скрывалась — объявлено было только о его болезни. Агриппина тем временем задержала при себе Британника и его сестер, родную Октавию и сводную дочь Клавдия от Элии Петины, его второй жены, Антонию. Из Палатинского дворца время от времени объявлялось, что здоровье Клавдия улучшается... Агриппина дожидалась благоприятного часа. Таковой ей, по слухам, указали некие предсказатели21. Скорее всего, она просто готовила почву для решительного провозглашения Нерона новым принцепсом. Оно должно было произойти быстро, дабы никто не посмел воспротивиться.

И вот в полдень 13 октября 54 года, по римскому календарю в третий день до октябрьских ид 808 года от основания Рима, двери императорского дворца на Палатинском холме внезапно широко распахнулись и охраняемый когортой преторианцев в сопровождении префекта претория Афрания Бурра появился Нерон. Народ, своевременно собранный на Палатине, по указанию префекта немедленно встретил его ликующими возгласами, вслед за чем Нерона торжественно подняли на носилках. Колебания и сомнения многих воинов, сторонников Британника, никаких последствий не возымели, поскольку не нашлось у них руководителя. Вот когда сказались чистки в пользу Нерона среди трибунов и центурионов преторианских когорт и назначение префектом претория Афрания Бурра!

В преторианском лагере Нерон произнес речь, сообразную обстоятельствам, пообещал щедрые раздачи денежных подарков воинам, и был провозглашен императором. Римская империя получила нового властителя.

Провозглашение Нерона принцепсом в стихах восславил его наставник Сенека. К Клавдию он не мог испытывать симпатий. В самом начале его правления он оказался в жесточайшей опале из-за своей связи с сестрой Калигулы Юлией Ливиллой, и Мессалина даже настаивала на смертном приговоре. В итоге философ оказался в ссылке, из которой его спасла Агриппина, обеспечившая ему возвышение при дворе, назначив наставником к пасынку принцепса. Но прежние обиды Сенека не забыл. Не исключено, что он был в курсе действий Агриппины по устранению Клавдия, во всяком случае, несомненно, их одобрял. При этом, правда, он имел свои виды на будущее царствование, вовсе не желая таковому быть временем владычества Агриппины. Воспитатель Нерона желал оставаться при нем уже в качестве наставника и мудрого советника принцепса и потому потакать в дальнейшем властолюбию неукротимой августы вовсе не собирался. Эти два совершенно несовместимых подхода к наступающему царствованию Нерона и предопределили решающим образом острейшую политическую борьбу первых лет правления юного императора.

А пока что Сенека излил всю давнюю ненависть к Клавдию в своей поэме «Апофеоз божественного Клавдия». Дион Кассий называл это сочинение Луция Аннея «Апоколокинтосис»22. Означало это слово «Отыквление» в отличие от слова «Апофеосис» — «обожествление». Таким образом, согласно стихам Сенеки, Клавдий после смерти превратился не в бога, как должно было почитаемому народом принцепсу, но в тыкву, каковая в Риме в те времена почиталась символом безнадежной глупости, — вспомним обидную репутацию Клавдия до того, как он стал императором.

Правда, конец поэмы, где и должно было произойти постыдное отыквление, до нас не дошел. Но и сохранившаяся основная часть поэмы вопиюще непочтительна к умершему принцепсу. Согласно автору стихов, умер Клавдий от обжорства. Этим утверждением Сенека не столько оправдывал Агриппину, сколько стремился снять с царствования Нерона клеймо преступно начатого, пусть сам пасынок и не участвовал в изведении ядом своего благодетеля-усыновителя. Самому же Нерону в поэме были посвящены вдохновенные строки, вложенные в уста солнечного бога Феба-Аполлона:

 

Тот, кто подобен лицом, кто подобен мне красотою,
Не уступающий мне певец и поэт. Благодатный
Век он измученным даст и законов молчанье нарушит.
Как Светоносец, когда разгоняет бегущие звезды,
Или как Геспер, восход вечерних звезд предваряя,
Иль как в румяной Заре, рассеявшей тени ночные
И зарождающей день, появляется яркое Солнце,
Мир озаряя и в путь из ворот выводя колесницу, —
Так должен Цезарь войти. Таким увидит Нерона
Скоро весь Рим. Его лик озаряет все отсветом ярким,
И заливает волна кудрей его светлую выю23.

 

Так началось правление Нерона.

 

«Золотое пятилетие»

 

«Домиций Нерон, сын Домиция Агенобарба и Агриппины правил тринадцать лет. В течение первых пяти его правление было терпимо. Поэтому некоторые историки утверждают, что Траян часто говаривал, что всем принцепсам далеко до этого пятилетия Нерона»24 — так писал о первых пяти годах царствования Нерона римский историк Секст Аврелий Виктор. С его легкой руки и утвердилось впоследствии наименование начального периода Неронова правления как «золотое пятилетие». Мнение Траяна, «лучшего из принцепсов», никак не может быть признано поверхностным. Правивший Римской империей в 98—117 годах и совершивший ее последние великие завоевания, он детские и юношеские годы провел при Нероне, появившись на свет за год до его прихода к власти. Потому великий император мог судить об этом времени не только по документам и по рассказам историков, но и по свидетельству своих старших современников, очевидцев этих лет. Его собственные юношеские впечатления о Нероне тоже сыграли свою роль. В пользу справедливости суждения Марка Ульпия Траяна говорят и свидетельства историков, вовсе не расположенных к Нерону.

Итак, обратимся к дней Нероновых прекрасному началу, когда в Риме был принцепс молодой, прекрасный. Став императором, он отныне именовался Нерон Клавдий Цезарь Август Германик. Имена Цезаря и Августа были обязательны — они подчеркивали принадлежность к правящему роду Юлиев-Клавдиев. Постепенно они утрачивали значение имен, превращаясь в высшие титулы. Цезарями и Августами именовали себя и римские императоры других династий, и лишь в конце третьего века император Диоклетиан установит иерархию титулов: август — старший император, а цезарь — младший.

Употребление слова «цезарь» в отношении Нерона фактически было уже скорее титулом, нежели личным именем.

Правление Нерон начал с великолепных похорон Клавдия. Он произнес речь, наполненную похвалами в адрес покойного принцепса. Она, однако, не произвела большого впечатления на присутствующих, хотя поначалу Нерона слушали очень внимательно. Внимание сменилось ироническими улыбками, когда многие узнали стиль Сенеки. Ворчали старики, язвительно утверждавшие, что Нерон стал первым правителем, которому понадобилось чужое красноречие. Вспоминали Гая Юлия Цезаря, соперничавшего с величайшими ораторами своего времени, не исключая и знаменитого Цицерона, Августа, легко и свободно произносившего свои речи, Тиберия, прекрасно владевшего искусством произносить продуманные, взвешенные речи, наполненные богатым содержанием. Даже Калигула, несмотря на свой поврежденный ум, умел говорить сильные речи от себя, даже Клавдий, всеми почитаемый дурачком, когда говорил, обдумав, свои речи, бывал временами выразителен. Так что ораторскому дебюту Нерона сопутствовало некоторое разочарование. Оно, однако, быстро прошло, когда молодой прин-цепс выступил в сенате, где, собственно, со специального сенатского постановления относительно вручения ему верховной власти и согласия с этим войска и начиналось его законное правление25. Бальзамом на душу всех сенаторов, да что там сенаторов, всего римского народа, были его слова о том, что править он будет по начертаниям Августа26. Далее следовали бесконечные планы начинающегося правления, которые вызвали подлинно всеобщее одобрение и искренний прилив народных симпатий к столь достойно начинающему свой путь во власти императору. Нерон «сказал о том, что располагает примерами и советами, как наилучшим образом управлять государством, что его юности не довелось соприкоснуться с междоусобными войнами и семейными раздорами и что поэтому он не приносит с собою ни ненависти, ни обид, ни жажды мщения. Затем он наметил будущий образ правления, отмежевываясь главным образом от того, что еще вызывало озлобление: он не станет единоличным судьей во всех судебных делах, дабы, заперев в своем доме обвинителей и подсудимых, потакать таким образом произволу немногих могущественных; он не потерпит под своей кровлей никакой продажности, не допустит никакого искательства; его дом и государство будут решительно отделены друг от друга. Пусть сенат отправляет свои издревле установленные обязанности, пусть Италия и провинции римского народа обращаются по своим делам в трибуналы консулов; пусть консулы передают их в сенат; он же будет ведать лишь теми провинциями, которые управляются военною властью»21.

Программа, безусловно, продуманная. Сначала — экскурс в прошлое, напоминающий о том, при каких не самых благоприятных обстоятельствах приходили к власти предыдущие владыки Вечного города. Цезарь и Август получали власть в результате кровавых гражданских войн. «Семейными раздорами» деликатно названы приходы к власти Калигулы и Клавдия. Первый, как говорили, стал принцепсом после того, как придушил никак не желавшего умирать Тиберия, а Клавдий наследовал пронзенному мечами заговорщиков родному племяннику. Наконец, он человек юный, неиспорченный, потому не чета тому же Тиберию, обретшему власть в пятьдесят шесть лет и проявившему в старости все дурные привычки, за несколько десятилетий накопившиеся и до поры скрываемые.

Политическая составляющая программы Нерона выглядела действительно возвращением к идеальной форме правления, провозглашенной некогда Августом, когда принцепс не самовластный правитель империи, но лишь первое лицо в государстве, являющееся гарантом его единства и внутреннего мира в нем, отвечающий за его финансовое благополучие и военную мощь, но твердо соблюдающий законы и представляющий всем древним учреждениям, созданным римским народом, исполнять свои традиционные обязанности. Принцепс, сотрудничающий с сенатом, не ущемляющий его установленных прав, разумно, согласно законам делящий с ним государственное управление, — таким предстал Нерон перед сенатом римского народа в первые дни своего правления и, надо сказать, в первые его годы старательно соблюдал эти достойные принципы.

Милость, проявленная Нероном к сенату, вовсе не ограничивалась стенами здания, где отцы отечества заседали. И в отношении широких слоев римского народа он «не пропускал ни единого случая показать свою щедрость, милость и мягкость. Обременительные подати он или отменил, или умерил. Награды доносчикам по Папиеву закону он сократил вчетверо. Народу раздал по четыреста сестерциев на человека, сенаторам из знатнейших, но обедневших родов назначил ежегодное пособие, иным до пятисот тысяч, преторианские когорты на месяц освободил от платы за хлеб. Когда ему предложили на подпись указ о казни какого-то уголовного преступника, он воскликнул: “О, если бы я не умел писать!” Граждан всех сословий он приветствовал сразу и без напоминания. Когда сенат воздавал ему благодарность, он сказал: “Я еще должен ее заслужить ”. Он позволял народу смотреть на свои военные упражнения, часто декламировал при всех и даже произносил стихи, как дома, так и в театре; и общее ликование было таково, что постановлено было устроить всенародное молебствие, а прочитанные строки стихотворения записать золотыми буквами и посвятить Юпитеру Капитолийскому»28.

Тацит со своей стороны подтверждает, что в отношении прав сената принимать самостоятельные постановления Нерон «не нарушил своего обещания, и сенат действительно беспрепятственно вынес по собственному усмотрению немало решений: так, он постановил, что никому не дозволяется брать на себя защиту в суде за какое бы то ни было вознаграждение, будь то деньги или подарки»29.

Оказался верен Нерон и своему обещанию противодействия казнокрадству. Он вскоре отстранил от заведования финансовыми делами империи всесильного вольноотпущенника Палланта. В свое время Клавдий, доверив Палланту финансы государства, совершенно его не контролировал. Результат оказался вполне предсказуем — состояние Палланта увеличилось до фантастических размеров. Секретарь Клавдия, другой «великий вольноотпущенник» Нарцисс, от Палланта старался не отставать. Наконец, оба оказались так богаты, что когда однажды Клавдий «пожаловался на недостаток денег в казне, то в народе остроумно говорили, что у него могло быть денег в изобилии, если бы эти два отпущенника приняли его в свою компанию»30.

Паллант был любовником Агриппины, и она ему всемерно покровительствовала. Потому Нерон был вынужден дать обещание уходящему в отставку либертину, что ничто из прошлой его деятельности не будет поставлено ему в вину и что его счеты с государством признаются законченными. После этого соглашения Паллант в сопровождении целой свиты своих приближенных покинул императорский дворец. Нерон, наблюдавший за этим любопытным зрелищем, остроумно и к месту заметил, что Паллант уходит, чтобы всенародно принести клятву31. Ведь согласно старинной римской традиции должностное лицо, чьи обязанности истекли, было обязано явиться в народное собрание и дать там клятву, что все его обязанности исполнялись честно и добросовестно.

Особой заботой Нерона стало судопроизводство. Гласность суда обеспечивалась бесплатными местами на скамьях, для противодействия продажности защитникам тяжущихся была установлена твердая постоянная плата. Серьезные меры были предприняты против подделок документов, прежде всего завещаний: «Против подделок завещаний тогда впервые было придумано проделывать в табличках отверстия, трижды пропуская через них нитку, и только потом запечатывать. Предусмотрительно было, чтобы первые две таблички завещания предлагались свидетелям чистыми, с одним только именем завещателя, и чтобы пишущий чужое завещание не мог приписывать себе подарков»32.

В само судопроизводство проник дух милосердия. Нерон подчеркнуто отказался от судебного преследования некоего Юлия Денса, которого обвиняли в приверженности Британнику, — демонстрация не только великодушия, но и мира в императорской семье. Не был также предан суду сенатор Каррина Целер, на которого был сделан обвинительный донос его собственным рабом33. Это тоже был знаковый поступок. Римляне крайне болезненно относились к принятию доносов рабов, считая их делом опасным и вредным.

Проявил Нерон должное почтение и к сословной гордости сенаторов. Долгое время он не допускал в сенат сыновей вольноотпущенников, а тех, кого успели сделать сенаторами его предшественники, не допускал до высоких должностей. Соискателей же этих должностей, которые остались без назначения, поскольку все посты, на которые они претендовали, оказались уже занятыми, «он в возмещении за отсрочку и промедление поставил начальниками легионов»34.

Компенсация, конечно, достойная, но повысило ли это боеспособность легионов?

Венцом почтительного отношения Нерона к историческим традициям римской государственности стало его поведение при вступлении его в полномочия консула в 55 году. Коллегой Нерона по консульству был Луций Антистий. И когда высшие магистраты присягали на верность распоряжениям принцепса, Нерон не позволил Антистию присягать! Ведь согласно многовековой республиканской узаконенной традиции консулы считались равноправными. Здесь Нерон прямо действовал в духе Августа, окончательно сделавшего Рим монархией, но провозглашавшего восстановление республики.

Восторгу сенаторов не было предела. Они были готовы даже сделать первым месяцем года не январь, но декабрь, поскольку в этом месяце родился Нерон. Последовали предложения установить молодому принцепсу статую из чистого золота или серебра, но, к чести своей, Нерон отклонил все эти достаточно отвратительные в своей низменной льстивости предложения.

Дух милосердия первых лет царствования Нерона во многом объясняется и благотворным воздействием на него достойных советников, среди которых Афраний Бурр и Анней Сенека. Последнему, безусловно, принадлежала решающая роль. Не зря ведь одним из знаменитейших трактатов Сенеки был трактат «О милосердии». В то же время едва ли справедливо было бы все добрые дела Нерона объяснять исключительно сторонним влиянием. Нерон вовсе не был покорной марионеткой или недалеким юнцом, бездумно делающим то, что ему велят другие. То, что советовали ему наставники и помощники, было, очевидно, созвучно его собственным взглядам и убеждениям в те годы. Любопытно, что римские историки не имели единого мнения о том, чего больше было в делах молодого Нерона — его собственных побуждений или влияния советников, прежде всего Сенеки?

Тацит полагал, что Нерон исполнял то, что писал для него Сенека35. В то же время из его текста вовсе не следует полная пассивность Нерона, он перечисляет немало добрых деяний принцепса, которые совсем не обязательно вытекали из заранее составленных речей славного философа. Наиболее жестко судил Нерона Дион Кассий, полагавший, что в первый год правления Нерон целиком зависел от Агриппины, а потом от советов Бурра и Сенеки36. Что же касается Гая Светония Транквилла, то в его биографии Нерона вообще ничего не говорится о роли советников, а все достижения царствования прямо связываются с самим императором. Из описания Светонием ведения Нероном суда явствует, что молодой принцепс сам вникал в процесс судопроизводства: «Правя суд, он отвечал на жалобы только на следующий день и только письменно. Следствие вел он обычно так, чтобы вместо общих рассуждений разбиралась каждая частность в отдельности с участием обеих сторон. Удаляясь на совещание, он ничего не обсуждал открыто и сообща: каждый подавал ему свое мнение письменно, а он читал их молча, про себя, и потом объявлял угодное ему решение, словно это была воля большинства»37.

Здесь мы видим ярко выраженное стремление Нерона самостоятельно и глубоко вникать в ответственное дело правосудия. Как не согласиться со справедливостью отказа от пустых общих рассуждений в пользу добросовестного разбора подробностей дела при обязательном участии обеих сторон? Безусловна и самостоятельность принимаемых им решений. Особо отметим объявление угодных ему решений так, словно это воля большинства. Здесь он явно отходит от того обещания, каковое давал в сенате в своей речи, наверняка сочиненной не без решающего участия Сенеки. Там он обещал не становиться единоличным судьей во всех делах... Львенок не желал находиться на поводке и начинал полагаться на собственные силы.

К безусловно самостоятельным решениям Нерона должно отнести его заботу о памяти своего отца. Он испросил у сената дозволение на сооружение статуи своему отцу Гнею Домицию Агенобарбу. Не забыл он и своего опекуна Аскония Лабеона, которому были пожалованы консульские отличия. Не остался без внимания и его родной город Анций. Там была построена дорогостоящая гавань. В город также была выведена колония отслуживших ветеранов-преторианцев, к которым «были присоединены переселенные из Рима старшие центурионы»38.

Возвращаясь к вопросу, чьих заслуг больше в добрых делах первых пяти лет правления Нерона — его собственных или же подсказанных советниками, согласимся с тем, что без личного участия Нерона, и участия сознательного, не обошлось. Что до мудрых советов достойных наставников, то ведь умение прислушиваться к дельным предложениям своего окружения всегда было достоинством правителя. Потому спорить здесь не о чем.

Чем еще запомнилось римлянам «золотое пятилетие» Нерона? Светоний ставит в заслугу молодому Нерону то, что «многие строгости и ограничения были при нем восстановлены, многие введены впервые: ограничена роскошь».

Строгость, ограничение роскоши — это как раз то, что должны были горячо одобрять сторонники добрых обычаев предков. Не зря ведь в Риме давно уже существовало убеждение, что именно роскошь, неумеренное богатство послужили главной причиной порчи и упадка нравов в Римской республике. Почти за сто лет до правления Нерона римский историк Гай Саллюстий Крисп дал подробную картину падения нравов в Риме в результате безудержного распространения богатства и роскоши39. Едва ли, конечно, Нерон, сам ценивший как раз роскошный образ жизни, всерьез помышлял восстановить строгие нравы предков — введенные ограничения скорее эффектный жест для завоевания симпатий почитателей римской старины и демонстрация определенной строгости правления. Заодно это приводило и к похвальной экономии: всенародные угощения, весьма недешево обходившиеся казне, заменили раздачей народу простой закуски. Были также приняты меры, которые должно считать санитарными: в харчевнях запретили продавать вареную пищу, исключая овощи и зелень. Мера понятная и похвальная, поскольку в этих дешевых заведениях, где питались преимущественно небогатые римляне, мясные и рыбные блюда зачастую готовились из продуктов совсем не первой свежести.

Отметим и заботу о безопасности прохожих на римских улицах, а также запрет недостойных забав. В Риме возничие колесниц по давнему обычаю имели право после состязаний бродить по городу, буйствовать и даже грабить прохожих. Нерон эти разнузданные забавы прекратил.

Нельзя не сказать еще о двух интересных событиях, составивших также добрую славу правлению Нерона, хотя второе из них, относясь к 61 году, несколько выходит за рамки «золотого пятилетия». Сначала римский патриций Юлиан сумел от дунайской границы Римской империи в Панонии (совр. Венгрия) совершить путешествие к берегам Балтийского моря, откуда доставил ко двору Нерона невиданное количество янтаря. А в 61 году экспедиция по повелению Нерона отправилась в Египет и далее к истокам Нила. Участвовавшие в ней преторианцы сумели достичь таких далей, в которые европейцы попадут только... в конце 30-х годов XIX века.

Завершить же рассказ о «золотом пятилетии» Нерона лучше всего словами его очевидца, римского поэта Кальпурния Сикула:

 

Милосердием скован неистовый меч; пусть палач отдохнет —
Ведь сенаторов больше не ведут к нему, скорбных, в оковах,
Пусть наполнится снова сенат, а тюрьма опустеет.

 

И его же:

 

Век золотой в безмятежном покое ко второму рождению стремится;
Сбросив пыль скорби своей, благотворная сходит Фемида на землю;
Блистательный век соответствует юному принцепсу...

 

Увы, в реальной жизни «золотое пятилетие» вовсе не знало внутреннего безмятежного покоя. Под его покровами бушевали на Палатине страсти, чреватые невиданными преступлениями. Сын и мать, Нерон и Агриппина, сошлись в беспощадной схватке, кровавый исход которой потряс Рим.

 

Источник: Князький И. О. Нерон / Игорь Князький. — 2-е изд., испр. и доп. — М.: Молодая гвардия, 2013. — 314[6] с.: ил. — (Жизнь замечательных людей: сер. биогр.; вып. 1403).
Чтобы сообщить об опечатке, выделите ее и нажмите Ctrl+Enter.
Журнал Labyrinthos - история и культура древнего мира
Код баннера: