«Не знать, что случилось до твоего рождения — значит всегда оставаться ребенком. В самом деле, что такое жизнь человека, если память о древних событиях не связывает ее с жизнью наших предков?»
Марк Туллий Цицерон, «Оратор»
история древнего мира
Куманецкий К.

История культуры Древней Греции и Рима

II. Эгейская культура и Греция времен Гомера

ЭГЕЙСКАЯ КУЛЬТУРА

 

На рубеже III—II тысячелетий до н. э. предки позднейших греков, двигаясь из-за Дуная, вторглись на Балканский полуостров. Пространство, примыкавшее к Средиземному морю, было заселено в ту пору людьми, которые говорили на языке, не относящемся ни к индоевропейской, ни к семитской группам. Позднейшие греки, за исключением дорян, сами считали себя автохтонным населением Греции, однако и у них сохранялось представление о существовании некоего древнего, догреческого народа, карийцев, лелегов, или пеласгов, первоначально населявших Элладу и прилегающие острова.

Еще в начале нашего века эти древнейшие обитатели страны были для ученых Нового времени какой-то неуловимой тенью. Лишь эпохальные раскопки английского археолога А. Эванса (1851—1941) на Крите, в результате которых была открыта великолепная догреческая культура, показали нам древнейший и неизвестный мир. То, что история греческого народа начинается не с Гомера, стало ясно еще раньше, благодаря трудам немецкого археолога Г. Шлиманна (1822—1890), которому удалось откопать на холме Гиссарлык в Малой Азии Трою, а в другом месте — Микены и Тиринф. Дальнейшие раскопки, проведенные в Эпидавре, Амиклах, на Эгине и в других местах, открыли так называемую микенскую культуру. На Крите поиски шли еще до Эванса, но только он, раскопав Большой и Малый дворцы в Кноссе, обнаружил целый мир культуры, названной им минойской — по имени мифического критского царя Миноса. Археологи работали также на островах Аморгос, Парос, Сифнос, Сирос, Наксос, Тера, Мелос, Делос. В результате всех этих изысканий сложился целостный образ многовековой эгейской культуры, созданной догреческим населением, а во II тысячелетии до н. э. и при участии предков позднейших греков — ахейцев, которые не только заимствовали достижения этой культуры, но и творчески развивали их, став создателями микенской культуры.

Итак, в районе Эгейского моря существовали и взаимодействовали три культурные общности: древнейшая из них критская, или минойская, с центром на Крите (3000—1200 гг. до н. э.); кикладская, расцветшая на островах; и элладская — в собственно Греции. Отражением критской культуры в материковой Греции была культура микенская: в формировании ее немалую роль сыграли, очевидно, художники и ремесленники с Крита, привезенные в качестве рабов победителями-ахейцами.

 

КРИТСКАЯ КУЛЬТУРА

 

Если не считать эпохи неолита, критская, или минойская, культура делится на три периода: раннеминойский (3000 — 2300 / 2100 гг. до н. э.), среднеминойский (2300 / 2100 — 1600 гг. до н. э.) и позднеминойский (1600 — 1200 гг. до н. э.). Каждый из периодов, в свою очередь, распадается на ряд подпериодов, причем этому хронологическому делению соответствует в основном хронология и двух других крупных культурных общностей — кикладской и элладской.

Первый период пышного расцвета Крита и его гегемонии в эгейском мире начался на рубеже III—II тысячелетий до н. э., примерно тогда, когда предки позднейших греков, называемые протоэллинами, вторглись на Балканский полуостров, заложив основы раннеэлладской культуры. Но это был уже среднеминойский период, о котором на Крите можно говорить как о периоде «первых дворцов». В предшествующие эпохи успешно развивались, скорее, восточная и южная части острова, отныне же центр власти и культуры переместился в Кносс, Фест и Маллию.

Дворцы, постоянно перестраивавшиеся и становившиеся все более пышными на протяжении двух с половиной веков, украшены колоннадами и фресками. Монументальная архитектура дворцов и фресковые росписи — главные черты, отличающие Крит от современных ему кикладской и элладской цивилизаций, носивших куда более примитивный характер. В расцвете фресковой живописи, наивысшее развитие которой приходится уже на эпоху «вторых дворцов» (XVII в. до н. э.) и на позднеминойский период, справедливо видят проявление характерной для критян любви к ярким краскам. Еще в первых дворцах в Кноссе и Фесте некоторые стены покрыты были разноцветными рисунками. Довольно рано появились и изображения человеческих фигур.

Влияния Крита на Европейский континент в эпоху «первых дворцов» еще очень слабы даже там, где такие влияния должны были бы быть наиболее ощутимы. Это связано с передвижениями народов, ареной которых стали на рубеже III—II тысячелетий до н. э. балканские земли. Весь Восток затронули последствия этих крупных миграций. Начало правления XII династии в Египте (около 2000 г. до н. э.) ознаменовано тяжелой борьбой за оборону страны; в тот же период пала Троя II. Протоиталийцы вторглись на Апеннинский полуостров, протоэллины — на Балканы. Ахейцы остановились в Фессалии, подчинив себе местных пеласгов. Период догреческий, или раннеэлладский, всюду завершается руинами и пожарами, что ясно указывает на приход новых народов. В среднеэлладскую эпоху возник обычай хоронить мертвых в так называемых шахтных гробницах, появились также новые формы керамики. Изготовлявшаяся тогда в Центральной Греции керамика отличается от раннеэлладской не только составом глины, характерной блестящей черно-серой или желтой поверхностью и весьма скупым орнаментом, но прежде всего сильно расчлененной формой сосудов, напоминающих металлические.

Предки позднейших греков были народом одаренным и умеющим использовать достижения чужих культур. После уничтожения раннеэлладских поселений на том же месте вскоре возникли новые: так, на смену Орхомену II в Беотии пришел Орхомен III. Новые завоеватели заселили также Пелопоннес, а особенно Арголиду с центром в Микенах. Помимо неизвестного ранее погребального обряда и новых форм керамики протоэллины принесли с собой и особый тип жилища с обширным прямоугольным залом — мегароном.

Между тем на Крите среднеминойский период завершился катастрофой. В середине XVIII в. до н. э. от дворцов в Кноссе, Фесте, Маллии остались одни развалины. Но спустя еще 50 лет Крит вновь вступил в пору расцвета, еще более пышного, чем прежде, — наступил период позднеминойский. Этот новый взлет критской культуры длился до 1400 г. до н. э., когда остров был окончательно завоеван ахейцами. О том, что обитатели Крита в позднеминойский период чувствовали себя в безопасности, свидетельствует прежде всего почти полное отсутствие укреплений у «вторых дворцов». Это объясняется безусловным преобладанием древнего Крита на море. Воспоминанием о таком преобладании является греческая традиция о «талассократии», морском владычестве Миноса.

Могучий флот позволял критянам в тот период развернуть необычайно оживленную торговую деятельность. Их экспорт превосходного вина и оливкового масла, а также изделий художественного ремесла (посуда, ткани, украшения и оружие) охватывал уже не только ближайшие Кикладские острова или Балканский полуостров, но и Египет, Сирию, Малую Азию, Сицилию и даже отдаленный Иберийский (Пиренейский) полуостров. Из Египта критяне привозили цветное стекло и фаянс, с Кипра — медь, с сирийских пастбищ — коней, из Ливии — пахучий сильфий, слоновую кость и драгоценные металлы, в которых нуждалось быстро развивавшееся критское ремесло.

Новая гегемония Крита в Эгейском море началась около 1700 г. до н. э., когда на месте монументальных построек, уничтоженных в 1750 г. до н. э., поднялись новые дворцы в Кноссе и Фесте, «царская вилла» в Агиа Триада и дома крупных вельмож в Тилисе. В Кносском дворце нашли себе место многочисленные царские архивы. Величественные лестницы, колоннады кипарисового дерева, фрески и гипсовые рельефы, покрывавшие стены дворцов, составляли роскошный фон придворной жизни, поражавшей изысканностью и великолепием.

В XVI в. до н. э. дворец в Кноссе подвергся перестройке. В архитектуре его, как впрочем и в архитектуре других дворцов на Крите, проявились некоторые характерные черты критского строительства. Хотя Кносский дворец несет на себе и признаки восточной пышности, его отличают, скорее, живость линий, открытость просторных помещений; одни и те же архитектонические элементы непрестанно повторяются; огромное количество залов соединены между собой столь же многочисленными коридорами вокруг центрального двора. Не монументальность является решающей, но выгода и комфорт, поскольку, хотя построен дворец с виду хаотично и представляет собой конгломерат отдельных сооружений, включенных в единый комплекс, архитектура его цельна и в совершенстве приспособлена к требованиям местного климата. В залы дворца проникал свет с обширного центрального двора; если же до какой-либо точки он не доходил, архитектор помещал световые отверстия в перекрытиях, как это имеет место, например, в тронном зале, или же делал специальные окна верхнего света. Световые дворики — одна из наиболее характерных идей критского строительства. Необычны и интересны монументальные лестницы, раскопанные Эвансом с северо-западной стороны Кносского дворца, а также лестницы, обнаруженные во дворце в Фесте. Служили они, как предполагается, не только для коммуникации, но, возможно, и как своеобразные трибуны для зрителей, откуда можно было наблюдать за играми или иными зрелищами. С моря дворец выглядел особенно живописно; ряды колоннад как бы карабкались вверх, создавая впечатление обширного архитектурного пространства.

На стенах дворцов, воздвигнутых в эпоху «второй гегемонии» Крита, можно видеть великолепные фрески. Художник здесь уже в полной мере владеет техникой живописи. Перед нами предстают сильно декольтированные дамы, сверкающие драгоценными камнями, мужчины, элегантные и стройные. Наряду со сценами из придворной жизни есть изображения растений и животных. Прекрасна большая живописная композиция в одном из залов в Агиа Триада, представляющая кабана в натуральную величину, преследующего зайца, а также кота, подкарауливающего петуха. Совершенство живописной техники, тонкость и живость красок поразительны. Здесь во всей полноте ощущаются очарование природы острова, красота скал и цветущих лугов, богатство лилий, крокусов и фиалок. В каждом штрихе видна любовь к природе, видно понимание движения. Несмотря на некоторую стилизацию в изображении животного и растительного мира, композиции этого периода дышат живым, непосредственным чувством; мотивы не повторяются; бросаются в глаза богатство и неистощимость фантазии мастера.

Реализм, которым отмечены фрески так называемого первого стиля, заметен также в современной им керамике. На смену старым полихромным сосудам приходят выполненные в реалистическом стиле. Мир природы — не только источник орнаментальных мотивов: художник стремится передать его живое очарование. В орнаменте все чаще преобладают растения и животные, появляются дельфины, осьминоги, каракатицы, моллюски, а рядом с ними лилии, крокусы, пальмы — и все это отличается необычайно свежим колоритом.

Напротив, в последующий период как во фресковой живописи, так и в керамике фантазия и изобретательность художников кажутся исчерпанными, можно видеть окостенение форм, победу схематизма. Фрески «второго стиля» отмечены уже сильной тенденцией к стилизации, им не хватает живости, свежести, непосредственности. Конечно, и тогда еще появлялись мастера, сумевшие отразить в своих работах живое, непосредственное отношение к окружающему миру, как об этом свидетельствуют росписи, найденные в так называемом «доме фресок» во втором дворце в Кноссе. Но, как правило, одни и те же мотивы повторяются все чаще. Примером «второго стиля» является фреска в тронном зале Кносского дворца, представляющая грифона: положение тела, линии волос и хвоста напоминают орнамент. Подобная стилизация вызывает ощущение натянутости, неестественности.

Некоторое окостенение форм, заметное в росписях «второго стиля», наблюдается и в керамике. Стиль реалистический, который в эпоху «вторых дворцов» одержал победу над стилем полихромных сосудов, названным по месту раскопок стилем «камарес», уступает теперь место «дворцовому стилю». Для него характерны огромное богатство орнаментальных мотивов и особая праздничная торжественность.

Наиболее показательные проявления этого стиля — великолепные амфоры и большие, иногда до 2 м высотой, пифосы для хранения оливкового масла и вина. Сосуды эти поделены горизонтальными линиями на щедро орнаментированные полосы, причем мотивы орнаментов, хотя и почерпнуты из мира природы, очень сильно стилизованы. Встречаются также геометрические мотивы, например спирали. Очевидно стремление художника покрыть орнаментом всю поверхность сосуда, не оставляя свободных мест. Так от изысканной полихромной керамики стиля «камарес» критские мастера, отдав дань реализму, вновь обратились к стилизации и декоративности, достигших вершины развития в сосудах «дворцового стиля».

Фрески и керамика древнего Крита интересны не только своей художественной ценностью, но и как источник сведений о жизни и культуре островитян. От периода наивысшего расцвета Крита дошел до нас фрагмент росписи, представляющий танцовщицу: элегантность и очарование ее фигуры заставили археологов назвать ее «парижанкой». В необычный мир придворной изысканности, запечатленный на критских фресках, вводят нас также современные им фаянсовые фигурки из Кносского дворца, изображающие жриц в длинных расклешенных юбках, в корсетах, с обнаженной грудью и прядями волос, ниспадающими на изящные плечи.

Женщины играли в жизни Крита очень важную роль, о чем говорят не только фрески, но и то, что в пантеоне критян на первом плане стояли женские божества, в которых некоторые ученые видят прототипы греческих богинь. Так, на многих критских геммах и перстнях мы видим богиню со щитом — явный прототип Афины. Другие памятники представляют богиню на вершине горы, между двумя львами (прототип Артемиды?), или же богиню с голубем (быть может, прототип Афродиты).

На фресках проходит перед нами вся придворная и религиозная жизнь острова. Вот четверо слуг несут носилки с элегантной дамой. Вот легкой поступью движется процессия юношей и девушек; прогнувшийся назад молодой человек в желтой повязке на бедрах держит большой голубой сосуд — ритон. А вот и сам правитель, слегка откинувшийся корпусом назад и стянутый в поясе, положив правую руку на грудь, идет среди цветущих лилий; и грудь, и голова его также украшены лилиями. На другой фреске во втором дворце в Кноссе мы видим поющих и играющих девушек, танцовщиц, юношей, несущих в руках ритуальные сосуды, наконец жрицу, держащую двойной топор — лабрис, распространенный на Крите культовый символ. Нередки и спортивные сцены: например, тавромахии — игры с быком, в которых одна гимнастка прыгает через быка, а другая готовится поддержать ее, когда та перепрыгнет. Тавромахии также, видимо, носили ритуальный характер, ведь культ быка у критян отразился еще в греческом мифе о Миносе, Минотавре, Ариадне и Тесее.

Жизнь привилегированных слоев на острове сосредоточивалась при дворе, а правитель был, вероятнее всего, и верховным жрецом. Мы не знаем точно, какими были общественные и политические отношения на Крите. Предполагается, что в среднеминойский период там властвовали две династии: одна в северной части острова со столицей в Кноссе, а другая в южной с центром в Фесте. Положение изменилось в начале позднеминойского периода, когда, насколько можно судить, вся власть на Крите перешла в руки кносских правителей.

Структура политического объединения на Крите, несомненно, напоминала по своему характеру великие восточные деспотии. Земля, по всей вероятности, была государственной собственностью. Кроме царя и аристократии существовал также слой ремесленников — гончаров, скульпторов, каменщиков, ювелиров, плоды деятельности которых мы встречаем на острове на каждом шагу. По-видимому, было и рабство, но не «классического» типа, какой мы находим позднее в Греции и Риме, а характерное для Востока «домашнее рабство». Труд несвободных применялся в хозяйстве как царя, так и богатой знати, но чаще всего не в земледелии, где решающую роль играло, очевидно, свободное крестьянство. Можно предположить, что на Крите, как и в других деспотических восточных монархиях, рабы как государственная собственность использовались при сооружении крупных построек, столь характерных для Древнего Востока. Свидетельствами длительного существования первоначальной родовой общности являются групповые гробницы, обнаруженные в долине Мессара и восходящие к середине III тысячелетия до н. э., и двухэтажные жилища, раскопанные в Василике.

Около 1450 г. до н. э. намного более примитивные и воинственные, но уже испытавшие на себе влияния минойской культуры ахейские племена вторглись на Крит и положили конец политическому и культурному расцвету острова. Район Эгейского моря оказался под гегемонией нового, ахейского элемента, на смену которому два века спустя пришли доряне. В эти века египетские документы уже не упоминают о «кефти» — под этим именем выступают в египетских памятниках критяне. В дальнейшем Крит уже так и не смог полностью оправиться от этого удара, и, хотя местные жители вновь отстроили свои дома, дворцы так и не обрели былой своей красоты и совершенства.

 

МИКЕНСКАЯ КУЛЬТУРА

 

Мы уже говорили о том, что первые волны греческих переселенцев разрушили раннеэлладскую культуру и создали на ее развалинах культуру среднеэлладскую. В эту эпоху становятся уже заметны влияния критской цивилизации, хотя они еще слабы. Ситуация изменилась лишь около 1700 г. до н. э. с формированием культуры микенской, которая, в свою очередь, делится на периоды: раннемикенский (до 1550 г. до н. э.), среднемикенский (1550—1400 гг. до н. э.) и позднемикенский (1400—1200 гг. до н. э.).

Около 1700 г. до н. э. в Арголиде — центре власти микенских правителей — стали особенно сильно ощущаться влияния минойской культуры, шедшие с Крита. Женщины начали одеваться наподобие критянок, появились святилища критского типа, в которых приносили жертвы богине с Крита. Испытывая воздействие более развитой цивилизации, ахейцы сохраняли, однако, несмотря на это, многие черты культуры, принесенной ими с севера. В отличие от критян они продолжали носить усы и бороды, жили в мегаронах с постоянным очагом. Если обитатели Крита господствовали на море и потому не опасались вторжений на их остров, то ахейцы строили мощные оборонительные сооружения против возможных нападений с севера и восстаний покоренного ими населения. Женственной, изысканной минойской культуре противостояли суровость и мужественность нарождавшейся микенской цивилизации.

Все это нашло свое выражение как в монументальной архитектуре, так и в тематике стенных росписей в материковой Греции того времени, где излюбленными оставались сцены войны и охоты. Символами могущества местных царей были крупные укрепления на возвышенных местах, обнесенные прочными стенами. Конструкция этих укреплений отличается от конструкции критских построек. Чтобы понять это, достаточно постоять в Микенах у знаменитых Львиных ворот, украшенных рельефом с изображением двух львиц в окружении огромных, громоздящихся один на другой каменных блоков. Греки сами считали, что стены эти воздвигли циклопы — одноглазые великаны; на самом же деле то был результат тяжелого труда тысяч людей, свободных и рабов, которых ахейцы захватывали в своих далеких военных походах. Пройдя Львиные ворота и коридор, мы оказываемся на широкой круглой площади, обнесенной стеной. Здесь находилось кладбище и именно здесь в 1876 г. Шлиманн раскопал древнейшие, так называемые шахтные гробницы, выдолбленные в скале. В гробницах вместе с костями умерших было найдено множество необычайно ценных предметов: сосуды, украшения, оружие и, что самое интересное, золотые посмертные маски, запечатлевшие для нас усатые и бородатые лица микенских владык. Поистине прав был Гомер, говоря о богатых золотом Микенах. Глазам изумленного археолога открылись золотые царские короны, украшенные богатым орнаментом, бронзовые мечи, инкрустированные серебром и золотом, золотая «бижутерия» в форме бабочек, осьминогов, грифонов, пластинки из золота с вытисненными на них звездами, наконец золотые и серебряные кубки.

Но пришло время, когда «шахтные гробницы» перестали удовлетворять микенских правителей, могущество которых в конце XIV в. до н. э. значительно возросло. «Шахтные гробницы» их предков оказались теперь в пределах дворцовых укреплений, для себя же микенские цари воздвигали величественные «купольные гробницы», или толосы. Среди них археологи выделяют старшие и младшие. К младшим и наиболее пышным усыпальницам следует отнести «гробницу Агамемнона», воспетую польским поэтом Ю. Словацким. Как в этой гробнице, так и в других поражает прежде всего монументальность самой постройки: такой не встречалось и на Крите. Массивные двери, высотой более пяти метров, перекрыты сверху двумя громадными каменными блоками, один из которых весит, предположительно, 120 т. Над блоками располагается треугольное отверстие, призванное облегчить нагрузку на дверной проем и закрытое порфировой плитой. Внутри усыпальницы обращает на себя внимание величественный купол, выложенный из 33 каменных колец, в которых первоначально находились бронзовые розетки. Однако собственно склеп, куда вел вход из купольного сооружения, был высечен в скале. Подобные «купольные гробницы», или толосы, относятся к позднемикенской эпохе, т е. к 1400—1200 гг. до н. э. Это был период полного преобладания ахейцев в эгейском мире и возросшего могущества микенских царей, которые поддерживали непосредственные отношения с Египтом.

На исходе XIV в. до н. э. в Микенах появился второй дворец, намного больше первого, с традиционным мегароном и прекрасными фресками в критском стиле. Тогда же был перестроен и украшен и дворец в Тиринфе. Стоит присмотреться к нему повнимательнее, так как план постройки выявлен здесь более отчетливо, чем в Микенах. Тиринфский дворец занимает вдвое меньшую площадь, чем дворцы на Крите. Бросается в глаза и другая его черта — оборонительный характер сооружения, его хорошая защищенность. Чтобы попасть во дворец, необходимо было преодолеть особый проход, идущий вдоль высокой стены крепости и устроенный таким образом, что атакующие должны были поворачиваться к этой стене правым, не прикрытым щитом боком, — это делало обстрел, который вели со стены защитники крепости, особенно эффективным. Если же противник овладевал воротами, он попадал в узкий длинный (около 75 м) коридор между наружной и внутренней оборонительными стенами. Только пройдя коридор, враг мог добраться до так называемых больших пропилеев. Но и овладение ими не означало еще захвата дворца: предстояло также преодолеть террасу, а затем малые пропилеи, которые, собственно, и вели к дворцу.

Центр его образовывал «тенистый», как говорит о нем Гомер, мегарон — большой прямоугольный зал, опирающийся на четыре колонны. Посреди зала дымился очаг. Мегарон действительно был «тенистым», не имел окон: свет поступал туда только через двери, а дым от очага выходил через отверстие в потолке. В Тиринфе за малыми пропилеями располагался еще внутренний двор, а за ним двухколонный портик; оттуда через три двери можно было пройти в так называемый продром и лишь затем, наконец, в мегарон. В том, что центральное место в микенских дворцах занимал изолированный мегарон, состояло важное отличие их от дворцов на Крите, где весь комплекс построек размещался вокруг открытого двора, что облегчало связь между отдельными сооружениями. В теплом климате острова Крит не было необходимости в постоянном очаге, устроенном греками в мегароне, конструкцию которого они принесли с собой с севера. Критяне, как мы помним, дорожили светом, делая специальные световые отверстия. Напротив, жители Микен, скорее, ограничивали доступ света, дабы уберечь себя от непогоды. Но, несмотря на эти различия в конструкции, интерьер микенских дворцов был типично критским. И здесь стены покрывали фресками, и здесь выделяются два стиля, причем в живописи «второго стиля», как и на Крите, художники проявляют гораздо меньше воображения и изобретательности, чем прежде. Преобладают в Микенах, как уже сказано, сцены охотничьи и батальные. Влияния критского искусства отчетливо заметны в росписях второго дворца в Тиринфе: изображения женщин в затянутых красных критских корсетах, с глубоким вырезом на груди, в длинных колоколообразных юбках, — слегка откинувшись назад, женщины важно шествуют процессией со шкатулками в руках; сцена парадного выезда придворных дам на колесницах на охоту. Фрески представляют жизнь царей и аристократии, но почти ничего не сообщают о быте простых людей, чьими руками были воздвигнуты монументальные крепости и гробницы. Жилища земледельцев и пастухов, обитавших по соседству с дворцами, не дошли до нашего времени.

До 1953 г. микенская цивилизация разговаривала с нами лишь языком величественных памятников архитектуры и живописи. Но расшифровка англичанами М. Вентрисом и Дж. Чедвиком микенской письменности позволила услышать также язык глиняных табличек, содержащих инвентарные описи микенских дворцов. Хотя уже с начала XX в. было известно о существовании трех систем письменности в эгейском мире: древнейшее, иероглифическое письмо (первая половина II тысячелетия до н. э.) и две системы линейного письма — А (XVII—XIV вв. до н. э.) и Б (примерно XIV—XIII вв. до н. э.), тем не менее только в 1953 г. удалось прочесть тексты, созданные на основе самой «младшей» из этих систем, а именно линейного слогового письма Б, и установить, что записи сделаны на греческом языке. Линейное письмо А остается и поныне нерасшифрованным, но, как представляется, пользовались им не греки, а догреческое население Крита. К 3000 табличек, тексты которых созданы на основе линейного письма Б и которые были обнаружены Эвансом в начале XX в. на Крите, прибавились в последующие 30 лет примерно 900 таких же табличек, найденных во дворце в Пилосе, и 39 табличек, открытых — что также было немалой сенсацией — в частном доме в Микенах. Подобные же памятники письменности, но в меньшем количестве, стали достоянием археологов в Орхомене, Фивах, Тиринфе, Элевсине. Тот факт, что письменностью этой пользовались в 1450—1400 гг. до н. э. в Кноссе на Крите, является неоспоримым доводом в пользу предположения, согласно которому уже в тот период греки овладели Кноссом, гибель же Кносского дворца около 1400 г. до н. э. объясняется восстанием местного населения против ахейских завоевателей.

План дворца Нестора в Пилосе
План дворца Нестора в Пилосе. XIII в. до н. э.: 1 - вход, 2 - двор, 3 - мегарон (по Дж. Травлу, 1964 г.)

Расшифровка письменности представляла немалые трудности. Поскольку в ней содержалось 88 знаков, т. е. слишком мало для письма, где знаки соответствуют отдельным словам, и слишком много для письма звукового, то исследователи Вентрис и Чедвик пришли к выводу, что перед ними письмо слоговое, в котором каждый знак обозначает один слог. Допустив одновременно, что язык, на котором написаны таблички, — греческий, Вентрис, бывший во время второй мировой войны специалистом по шифрам в британской армии, прибег к статистическому методу. Подсчитав, как часто встречаются в греческом языке те или иные звуки, и учитывая, что слоги, состоящие лишь из одного гласного, чаще всего находятся в начале греческих слов, он высказал гипотезу, согласно которой неизвестные знаки, стоящие главным образом в начале слов на табличках, обозначают гласные звуки. Выдвинув одну за другой несколько таких рабочих гипотез, ученый установил в конце концов фонетические соответствия для всех знаков линейного письма Б.

Эта гипотетическая реконструкция нашла свое подтверждение в большом материале, имевшемся в распоряжении ученых. Вызвавшее поначалу немало сомнений, сенсационное открытие Вентриса прочно вошло в сокровищницу науки. Сомнения же были связаны прежде всего с необычной транскрипцией греческих слов в текстах на табличках. По-видимому, линейное письмо Б было заимствовано у догреческого населения и не было приспособлено к требованиям греческой фонетики. Так, слово «токсоэрго́с» записано на табличках как «то-ко-со-уо-ко», а слово «хрюсо́с» — как «ку-ру-со». Орфография линейного слогового письма Б не учитывает придыхания, не признает различий между «л» и «р», не обращает внимания на конечные полугласные и т. д. Другим обстоятельством, мешавшим некоторым специалистам отождествить язык глиняных табличек с древнегреческим языком более поздних памятников, были архаизмы языка табличек в сравнении с языком классического периода. Язык табличек, однако, обнаруживает заметную близость к аркадско-кипрским и эолийским диалектам древнегреческого языка, иными словами — это был язык первой волны греческих переселенцев, язык ахейцев, не связанный с более поздними дорическими и северо-западногреческими диалектами.

Хотя таблички содержат только хозяйственные инвентарные записи и потому дают односторонний и, с нашей точки зрения, неполный образ микенской цивилизации, тексты их стали настоящим откровением для науки. Расшифровка их позволила расширить и дополнить наши представления о микенском обществе, основывавшиеся прежде лишь на поэмах Гомера. При чтении хозяйственных документов микенских дворцов бросается в глаза значительная специализация ремесленной деятельности, рассчитанной, несомненно, не только на удовлетворение потребностей царского двора и местного населения, но и на экспорт. Интересны и очень показательны цифры, характеризующие тогдашнюю экономику. В одном хозяйстве в гомеровскую эпоху было занято в среднем 50 рабов, в позднемикенском же хозяйстве их число нередко достигало нескольких сотен. Несмотря на скудность и неполноту материала, большие трудности в интерпретации текстов табличек, можно уверенно заключить, что экономика микенского общества находилась на более высоком уровне развития, чем экономика более позднего времени — периода архаики, к которому и относятся поэмы Гомера.

Хотя таблички отнюдь не дают полного представления о структуре микенского общества, они свидетельствуют о довольно сильной социальной дифференциации. Во главе государства стоял правитель, являвшийся одновременно крупнейшим землевладельцем и носивший титул «ва-на-ка». Помимо компактного наследственного земельного надела, называвшегося «теменос», он владел также многочисленными участками земли на территории всего государства, иногда значительно удаленными от дворца, за которыми присматривали особые чиновники. Источниками богатства правителя была не только земля, но и натуральные подати, взимавшиеся как с отдельных лиц, так и с целых поселений. Списки людей и деревень, обязанных вносить подати волами, козами или баранами, или кусками тканей определенных размеров, перечни того, сколько и с кого причиталось царю, говорят о существовании достаточно развитой администрации и дворцовой бюрократии.

Наряду с верховным правителем таблички из Пилоса называют также некоего сановника с титулом «ла-ва-ге-тас» — вероятнее всего, это командующий войском, также обладающий наследственным земельным наделом. В состав привилегированной верхушки входили, несомненно, и упоминаемые в табличках «те-ре-та», также владеющие земельными участками разного статуса. Насколько многочисленным был этот привилегированный слой, мы не знаем. Но то, что в небольшой местности Аптара на Крите было сорок пять таких «те-ре-та», указывает на его относительную, многочисленность. Кроме «те-ре-та», микенские таблички сообщают о еще одной привилегированной группе — «э-кве-та», или «гепе́тай», что в буквальном переводе означает «товарищи». Речь идет, по всей видимости, о ближайшем окружении царя, членах его свиты. В районах, находившихся далеко от столицы или зависевших от нее, мы встречаем местных чиновников, наместников; в других областях сохранялись царьки, подчинявшиеся верховному правителю. При одном из таких местных царей, как сообщают две таблички из Пилоса, была «ке-ро-сия» — совет старейшин.

О жизни непривилегированных слоев — земледельцев, скотоводов, ремесленников — таблички рассказывают мало. Мы узнаем, как уже говорилось, о далеко зашедшем разделении труда, о значительной специализации ремесленной деятельности, но нет никаких данных о том, становились ли ремесленниками свободные или рабы и зависели ли они от царя или работали самостоятельно. Обращает на себя внимание используемое в табличках выражение «царский ремесленник» — это заставляет предполагать, что были также ремесленники, не связанные с царским дворцом. А так как некоторые мастера сами держали рабов, вполне возможно, что часть, а то и большинство ремесленников происходили из свободного населения. Важно и другое известие, согласно которому в число владельцев общественной земли входили и ремесленники, занимавшиеся также сельским хозяйством.

Среди множества ремесленных профессий, которые удалось идентифицировать (есть и такие, которые нам совершенно неизвестны), назовем каменщиков, плотников, корабелов, гончаров, кузнецов, изготовителей боевых луков и мебели, ювелиров, пекарей. Специализации ремесла соответствует огромное разнообразие продукции. Мы находим упоминания о льняных хитонах, о верхней одежде, обозначенной знакомым нам по поэмам Гомера термином «фа́рос», причем таблички различают «фарос» царский и «фарос» гепетов, «фарос» льняной и «фарос», предназначенный в подарок другу. Подобным же разнообразием отмечена и продукция гончаров: наряду с известными в классической Греции амфорами и гидриями они изготовляли и особые ванны из терракоты (три такие ванны были обнаружены в Пилосе), и много других сосудов, названий которых пока не удалось убедительно истолковать. Добросовестно составленные инвентарные описи позволяют, например, выделить различные виды кубков: большие и маленькие, с ушками и без них. Так же обстоит дело и с мебелью. В табличках говорится о каменных столах разных типов: инкрустированные золотом и серебром, эбеновым деревом и слоновой костью, круглые, со спиральным орнаментом, с разным количеством ножек, и т. д. Отсюда явствует, что речь идет о предметах роскоши, предназначенных для царя и аристократии. Из микенских документов можно узнать, что ремесленники, работавшие с бронзой, жили не только вблизи царского дворца, но и в отдаленных местностях; все они получали от царя некоторое количество бронзы, из которой должны были изготовить строго определенное число предметов.

Помимо керамики, бронзовых треножников, столов и нарядных кресел в описи ремесленной продукции включались различные виды вооружений: шлемы, доспехи, стрелы, мечи и копья, боевые колесницы. Так, некий Алексинф обязан был доставить царю в качестве подати 80 колесниц. И в сфере вооружений мы нередко имеем дело с предметами роскоши: двухколесные двухместные колесницы, напоминающие египетские, часто бывали инкрустированы слоновой костью и раскрашены пурпуром. Принадлежностью царского и аристократического быта были и изделия древних парфюмеров, также упоминаемые в текстах табличек. Мы можем до некоторой степени судить и о торговых связях микенского общества: использование слоновой кости и эбенового дерева, заимствования из семитских языков указывают на торговлю с Сирией.

В табличках неоднократно говорится о рабах — «до-э-ро», принадлежавших отдельным лицам, например некоему кузнецу. Были и рабы, считавшиеся собственностью того или иного бога или богини. Едва ли «до-э-ро» были рабами в классическом смысле слова. Вероятно, их общественное положение было выше, чем у рабов в Греции VI—V вв. до н. э. Во всяком случае, рабы и рабыни играли в тогдашнем домашнем хозяйстве важную роль, как мы видим это в поэмах Гомера. Женщины из числа несвободных занимались ткачеством, шили, вышивали, отмеривали зерно; некоторых из них называли по их происхождению: «лемнийка» (с острова Лемнос), «книдийка», «милетка» (из городов Книд и Милет в Малой Азии), других — общим словом «ра-ви-йя-йя», что значило военная добыча.

Микенские документы принесли с собой немало открытий и в области истории религии, но одновременно поставили исследователей перед новыми загадками. В длинном списке богов встречаются Зевс, Гера, Посейдон, Афина и Артемида. Не хватает, правда, Аполлона и Ареса, но в Кноссе на Крите им соответствовали божества Пеавон и Энувалиос. Богиней — покровительницей Пилоса считалась Потния, или Пани. Неожиданностью для ученых оказалось существование женских соответствий: Посейдону — богини Посидеи и Зевсу — богини Дивии, которых классическая Греция не знала, подобно тому как не было в классический период «жрицы ветров», упоминаемой в кносских текстах. Но самым большим открытием явилось существование уже в ту эпоху культа Диониса, ибо имя это мы находим на табличках, но как имя человека, а не бога.

О формах религиозного культа, об обряде жертвоприношения микенские документы сообщают много подробностей в связи с культом Посейдона в Пилосе. Кроме того, в Кноссе удалось отыскать фрагменты календаря, где речь идет о жрецах, о празднествах и о жертвах, которые полагалось приносить в те или иные месяцы. Функции верховного жреца исполнял, как предполагается, сам царь, хотя бесспорных доказательств тому нет. Таблички говорят о некоем жреце — «иерурге», о жрице, называемой ключницей, — «кла-ви-фо-рос». Материальную базу святилищ и религиозных объединений составляла находившаяся в их распоряжении земля, и также рабы.

Своего рода сюрпризом для исследователей оказались и имена людей, прочитанные на табличках. Около 50 имен соответствуют тем, которые мы знаем из поэм Гомера, хотя не имеют, по-видимому, ничего общего с эпическими героями. В микенских документах мы встречаем такие имена, как Ахилл, Аякс, Кастор, Гектор, Махаон и др. Люди с именами Гектор и Тесей названы в числе несвободных.

Возвращаясь к перечню профессий, заметим, что в табличках упомянуты также глашатаи, посланцы, врачи, но нигде нет ни слова о поэтах-аэдах. И все же можно предположить, что эпическая поэзия, носителями которой были аэды, тогда уже существовала. Почти все греческие легенды, давшие материал для эпической поэзии, связаны с местностями, ставшими центрами микенской культуры. Кроме того, следует вспомнить, что неподалеку оттуда, на Востоке, эпос сложился в XV, а окончательные формы принял и XIII в. до н. э. (как, например, древний аккадский цикл о Гильгамеше). На этом фоне представляются вполне правдоподобными выступления при дворах великих микенских владык певцов-аэдов, прославлявших военные походы, даже если расшифрованные глиняные таблички ничего об этом не сообщают.

Более или менее единый и целостный образ микенской культуры заставляет задаться вопросом, насколько консолидированным был ахейский мир в политическом отношении. Археологически освидетельствованы крупные политические центры в Микенах, Тиринфе, Пилосе. Каждый правитель, обитавший в таком дворце-крепости, имел, несомненно, множество зависевших от него мелких царьков. Быть может, дело дошло и до некоего соглашения между верховными правителями — «ва-на-ка» и до большой совместной военной экспедиции, отголоски которой звучат в предании о войне ахейцев во главе с царем Микен Агамемноном против Трои.

На конец II тысячелетия до н. э. приходится первая ахейская колонизация Кипра и Памфилии в Малой Азии. Уже давно было замечено, что кипрский и памфилийский диалекты очень близки к аркадскому диалекту. Отсюда нетрудно заключить, что греческая колонизация Кипра и Памфилии произошла еще до прихода дорян, ибо в Аркадии проживала часть греческого населения (ахейцев), переселившихся туда на несколько веков раньше дорян. О том, что на побережье Малой Азии уже в XIV в. до н. э. существовало какое-то ахейское государство, поддерживавшее отношения с державой хеттов, могли бы свидетельствовать прочитанные в последние десятилетия хеттские тексты, обнаруженные в Богазкёй. Дальние завоевательные походы ахейцев нашли отражение в египетских текстах второй половины XIII в. до н. э., которые упоминают среди народов, вторгшихся при фараоне Мернептахе (1234—1200 гг. до н. э.) в Египет, народ акайваша, или акхайуша. Так как египтяне называли их «народами островов», «народами севера», или «морскими народами», то мы с высокой степенью вероятности можем идентифицировать акайваша с ахейцами.

Воспоминание о завоевательном походе ахейцев на важный торговый и стратегический пункт на малоазийском побережье сохранилось в предании о Троянской войне. Согласно греческой хронологии, разрушение Трои произошло в 1184 г. до н. э., что, по всей видимости, не слишком далеко от истины. Еще к микенской эпохе относятся колонизация ахейцами Кикладского архипелага и поглощение или уничтожение ими местного догреческого населения, а также колонизация побережья Малой Азии. Подобно тому как кипрский и памфилийский диалекты указывают на пелопоннесское происхождение колонистов, так и лесбийский диалект, тесно связанный с фессалийским, заставляет видеть в Фессалии исходную точку греческой колонизации острова Лесбос и близлежащего малоазийского побережья, где возникли укрепленные города Питана, Элея, Мирина, Кима, Смирна и др. К северу от Лесбоса греки овладели островом Тенедос и так называемыми Гекатоннесой: диалект их идентичен лесбийскому. От древнейшего догреческого населения остались лишь некоторые топонимы: Метимна, Антисса или Лепетимн на Лесбосе. Завоевания греков нашли отражение в легендах об Ахилле и его пленнице Брисеиде (из области Бреса на Лесбосе), о победе над Кикном на Тенедосе и о ранении, а затем исцелении Телефа в Тевтрании.

Помимо этих двух путей колонизации: северного — из Фессалии и Беотии и южного — из Пелопоннеса на Крит, Кипр и Памфилию существовал еще третий, ионийский, путь — из Аттики и лежащей неподалеку от нее Эвбеи. Колонисты, вышедшие из Аттики, захватили сначала Киклады, ставшие удобным мостом, по которому можно было перебраться на большие острова вблизи побережья Малой Азии, т. е. на Хиос и Самос. Оттуда колонизация распространилась дальше на восток, на область Малой Азии, где лежали ионийские города Клазомены, Эритры, Теос, Лебедос, Колофон, Эфес, затем устье реки Меандр с городами Приена и Миунт и, наконец, Милетский полуостров с городом Милет. Ионийцы колонизовали также расположенную севернее Фокею в Эолиде.

Понятно, что колонизация не была актом единичным и одноразовым, но процессом, растянувшимся на долгие столетия. Со времени колонизации ионийцы образовали союз 12 городов, центром которого стало святилище Посейдона на мысе Микале. В подобный же союз вступили 12 эолийских городов в низовьях реки Герм в Малой Азии.

Территориальная экспансия ахейцев еще в микенскую эпоху проявилась и в расширении сферы микенской цивилизации. Толосы, или «купольные гробницы», о которых уже шла речь, встречаются даже на острове Сицилия и в Южной Италии. Предметы микенской культуры, особенно сосуды, обнаружены на всем протяжении торговых путей, связывавших Грецию с Востоком. На оживленные сношения с Египтом указывает, например, находка скарабея, принадлежавшего жене фараона Аменхотепа III, в микенском дворце. О контактах с хеттами свидетельствует хеттский сфинкс в Тиринфе. Позднемикенская культурная общность охватила весь район Эгейского моря.

 

ПРИХОД ДОРЯН

 

Преобладанию ахейцев в эгейском мире и позднемикенской культуре положило конец прибытие на рубеже XII—XI вв. до н. э. новых греческих племен, противопоставивших бронзовым мечам ахейцев более эффективное железное оружие.

Явление, известное в истории как переселение дорян, было частью великих миграций народов. Начало миграциям положили, видимо, иллиры, покинувшие свои поселения на Дунае и вторгшиеся в страну, получившую позднее название Иллирия. Они привели в движение эпиротов, те заняли область, которая стала затем именоваться Эпиром, и вытеснили оттуда, в свою очередь, обитавшие там северо-западногреческие племена. В это же время фригийцы вторглись в Малую Азию, и они-то, как считается, и нанесли сокрушительный удар по государству хеттов. Изгнанные из Эпира греческие племена перешли Пинд и хлынули на равнины Фессалии, в долину реки Пеней. Фессалийцы, давшие название этому краю, были, собственно, одним из северо-западных племен, а фессалийские правители, как позднее спартанские, выводили свое происхождение от Геракла. Согласно греческим легендам, историчность которых проверить трудно, фессалийцы вытеснили беотов, и те направились дальше на юг — в нынешнюю Беотию.

Оставшееся в Фессалии ахейское население было подчинено власти завоевателей или ушло в окрестные горы. Часть его превратилась в пенестов — зависимых крестьян фессалийской аристократии. Лишь в одном отношении удалось прежнему населению взять верх над новыми господами страны — в отношении языка. Пришедшие с северо-запада фессалийцы усвоили язык покоренных ими ахейцев. Историческая Фессалия пользуется диалектом эолийским, или ахейским, с небольшой примесью северогреческих диалектизмов. Ахейцы, оттесненные в горы, как, например, племена перребов на севере Фессалии, или магнетов на востоке, которых фессалийцам не удалось подчинить, и далее сохраняли некоторую самостоятельность, хотя и вынуждены были платить фессалийским правителям дань и поставлять им воинские контингенты, как это имело место в Лариссе, Кранноне, Ферах, Пагасах.

Достаточно взглянуть на карту греческих диалектов в Центральной Греции, чтобы прочесть по ней всю историю миграций и этой части страны. Клин западногреческих диалектов, локрийского и фокидского, вбитый между говорящей по-эолийски Фессалией и также пользующейся эолийским диалектом Беотией, ясно указывает на переселение сюда горных северо-западных племен из-за Пинда. Однако ни фессалийцам, ни локрам, ни фокидянам не суждено было сыграть в истории большой роли. Это выпало на долю самому воинственному и доблестному из северо-западно-греческих племен — дорянам.

В своих легендах доряне называли себя потомками Геракла. По словам «отца истории» Геродота, из области Пинда они перебрались к подножию Ойты, откуда позднее отправились завоевывать Пелопоннес. Действительно, между Парнасом и Ойтой, в долине нижнего течения Кефиса, в эпоху, освещенную в письменных памятниках, было известно имя дорян, маленького племени, гордившегося тем, что оно положило начало могущественным государствам на Пелопоннесе. Под натиском новых переселенцев рухнули славные крепости в Микенах, Тиринфе, Амиклах. Прежнее население было оттеснено в центральный горный массив Аркадии, ибо только там сохранился старый сложившийся до дорического завоевания диалект, родственный, как уже говорилось, кипрскому и памфилийскому. Вскоре практически весь Пелопоннес усвоил диалект дорян. Другие северогреческие племена овладели Акарнанией, Этолией. Установив свою власть над Пелопоннесом, доряне двинулись затем на Киферу и Крит, заняли Южные Киклады: Мелос и Теру, в дальнейшем Родос и Кос, а там переправились и в Малую Азию, захватив мыс Книд и полуостров Галикарнас. Подобно ионийским и эолийским городам, города дорические образовали союз, центром которого стало святилище Аполлона на Триопском мысе около Книда; членами союза были три города на Родосе, Книд, остров Кос и Галикарнас. Особенно важным для развития греческой культуры было то, что дорическая волна миновала Аттику, издавна населенную ионийскими племенами. Их культуре суждено было в будущем возвеличить и прославить всю Элладу.

Трудно точно сказать, чему были обязаны доряне своими военными успехами. Быть может, они давно уже проникали на Пелопоннес, а то, что историки называют «приходом дорян» около 1200 г. до н. э., было лишь завершением длительной инфильтрации. Напрашивается также мысль о техническом превосходстве дорического вооружения. Время переселения западногреческих племен на Пелопоннес совпадает с началом эпохи железа в Греции — очевидно, именно железное оружие позволило дорянам одержать победу.

 

ВАЖНЫЕ ФАКТОРЫ РАЗВИТИЯ ГРЕЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ: ПИСЬМЕННОСТЬ, ИГРЫ

 

Вероятнее всего, в IX в. произошло событие, ставшее решающим для греческой культуры: через посредство финикийцев греки приняли семитский алфавит, усовершенствовав его путем добавления нескольких знаков для обозначения гласных. Древнейшие документы, написанные семитским алфавитом, относятся к XIII в. до н. э. (надпись времен царя Ахирама из Библа), а наиболее известный памятник этой письменности — надпись времен моавийского царя Меши около 850 г. до н. э. Алфавит был консонантным, т. е. не имел знаков для гласных звуков. Как и со всеми культурными благами, заимствованными с Востока, греки поступили с алфавитом творчески и приспособили его к нуждам своего языка, использовав лишние для них финикийские знаки для обозначения гласных. Так из финикийских букв «алеф» и «хэ» возникли греческие «альфа» (α) и «эпсилон» (ε). Это и было решающим шагом к созданию более совершенного и полного греческого алфавита, который, в свою очередь, имел ряд вариантов.

Древнейшая его форма встречается на Крите, Мелосе и Тере. Далее можно выделить восточногреческий алфавит в азиатской Ионии, Эолиде, Аттике, на Кикладах и в Аргосе, а также западногреческий. Различие между последними двумя вариантами состояло в использовании буквы «хи» (χ), которая в восточногреческом алфавите обозначала гортанную аспирату «х», а в западногреческом — скопление согласных «кс». Окончательно победил в Греции вариант восточный, или ионийский (милетский), в котором еще в VII в. до н.э. начали применять финикийское «хэ» для обозначения долгого «э» — так родилась буква «эта» (η); еще на сто лет раньше был введен новый знак «омега» (ω). После принятия этого усовершенствованного варианта алфавита в 403 г. до н. э. в Аттике, в Афинах, его победа в греческом мире была обеспечена. Напротив, в Италии верх взял западногреческий вариант, принесенный туда колонистами из Халкиды, которые им пользовались. Добавим, что, хотя семитский алфавит был заимствован греками, по-видимому, уже на рубеже X—IX вв. до н. э., письменность получила тогда еще очень ограниченное распространение. Старейшие греческие надписи, выполненные новым алфавитом, относятся к VIII в. до н. э.

Не менее важным фактором культурного развития Греции были игры, проводившиеся в различных пунктах страны. Игры эти носили, особенно в первые столетия своего существования, характер аристократический. Игры давали религиозную санкцию физическим достоинствам — «аретэ́», облегчающим властвование над людьми. Не удивительно, что именно в период аристократического правления в греческих городах-государствах (полисах) и господства аристократической идеологии, высоко ценившей физические достоинства человека, были учреждены Олимпийские игры, а поэт Пиндар воспевает молодых аристократов — победителей игр. Излишне говорить, что участвовать в играх ни полусвободное население, ни рабы, ни иноземцы не могли.

Древнейшими и самыми важными были игры, устроенные впервые в 776 г. до н. э. в честь Зевса Олимпийского и с тех пор повторявшиеся каждые четыре года. Позднее к Олимпийским прибавились Пифийские игры в Дельфах, Истмийские в честь бога Посейдона на Коринфском перешейке и Немейские. Участники состязаний выступали нагими, и прекрасное нагое тело молодого атлета стало с тех пор одним из самых распространенных мотивов древнегреческого искусства.

 

ГОМЕРОВСКАЯ ГРЕЦИЯ

 

В XII—VIII вв. до н. э. совершился переход от родового строя к государственной организации полисного типа. Некоторые проявления этого процесса можно найти в поэмах Гомера, возникших в основном в VIII в. до н. э. Пришедшие с Балкан греческие племена расселялись, по всей видимости, небольшими родовыми группами во главе с выборным предводителем — басилевсом. Для решения каких-то общих задач роды иногда объединяли свои силы, образуя более крупные общности, называемые фратриями. Еще большим объединением было племя — фила, которая, как и фратрия и род, выводила свое происхождение от одного общего предка. Наряду с главами родов существовали также предводители фратрий и фил — упоминаемые у Гомера филобасилевсы, которым главы родов уступали часть своей огромной власти. Когда древний певец-аэд говорит о некоторых царях, что они были более «царственны», чем другие, или «самые царственные» из всех, он выражает тем самым различия в статусе между предводителями племен и главами отдельных родов.

При родовом строе издавна уже были распространены элементы частной собственности. Хотя земля считалась общим достоянием рода, охотничья добыча, например, или предметы повседневного пользования принадлежали тому, кто их себе присвоил. Индивидуальную собственность составлял и скот. С развитием сельского хозяйства, ремесла, торговли и пиратства, с возникновением городов, где также начали селиться племена, жившие прежде только в деревнях, индивидуальное богатство стало быстро расти, а права людей на свое имущество укрепляться. Все больше предприимчивых людей высвобождались из-под власти рода и его главы, покидали свои деревни и начинали хозяйствовать совершенно самостоятельно. Одновременно углублялась имущественная, а с ней и социальная дифференциация.

Как мы знаем из поэм Гомера, в VIII в. до н. э. богатая аристократия имела обширные земельные владения, переходившие по наследству и отделенные от коллективной родовой собственности. Представители этой аристократии стремились ограничить власть филобасилевсов, управлять вместе с ними. Это хорошо видно в «Одиссее», где феакийский царь Алкиной вершит все дела совместно с 12 избранными народом пожизненными басилевсами, занимая, скорее, положение первого среди равных. Наследственные прерогативы верховного правителя выступают лишь как пережиток родового строя и вызывают сопротивление у аристократии. Так, в Коринфе аристократический род Бакхиадов выдвинул вместо пожизненного царя избиравшегося на год правителя, очевидно, из той же богатой и знатной среды. В Фессалии наследственная монархия сменилась выборной. В Афинах басилевсу были приданы в помощь сначала верховный военачальник — полемарх, затем регент — архонт и, наконец, шестеро судей — фесмофеты. Со временем власть наследственного царя была заменена властью выборного должностного лица, носившего двойной титул — архонт-басилевс.

Главной формой политической организации греков стали города-государства, или полисы, управляемые аристократией. Центром государства был город, образовавшийся чаще всего в результате слияния нескольких деревень. Так, Мантинея, согласно греческому географу Страбону, возникла из соединения девяти, Тегея — также девяти, Патры — семи поселков. Таким искусственно созданным комплексом поселений (мера эта, имевшая целью укрепление обороноспособности, называлась синойкизмом) была и Спарта, включавшая в себя пять деревень. Наиболее известным был афинский синойкизм, который легенда приписывала царю Тесею: двенадцать сельских общин были слиты в единый полис и таким образом лишены политической самостоятельности. При возникновении нового организма старые филы не переставали существовать, но становились теперь его составными частями. Три дорические филы мы находим затем в Спарте, Коринфе, Сикионе и на Крите, четыре ионийские — в Афинах, Эфесе, Милете и других ионийских городах эгейского мира.

Несмотря на то что письменность в VIII в. до н. э. не была еще повсеместно распространена, именно к этому времени относятся, по всей вероятности, два шедевра древнегреческой литературы — «Илиада» и «Одиссея» Гомера. То, что у порога многовековой греческой литературной традиции стоят два уже столь совершенных произведения, заставляет предполагать предшествующее длительное развитие эпоса, блестяще увенчавшееся в поэмах Гомера. Древние обороты эпического языка, сам образ мира, в котором герои на колесницах сражаются бронзовыми копьями, ведут нас в эпоху микенскую, эпоху ахейских царей. Поэмы словно игнорируют те великие перемены в жизни греков, которые были связаны с приходом дорических племен, разрушением Аргоса, Спарты, Микен, складыванием новых форм политической организации и культуры. С восхищением всматривается певец в далекое время ахейских героев, стремясь передать слушателям чарующее видение давно исчезнувшего мира. Всеми своими корнями уходила эпическая традиция в период микенской культуры. Песни эти, которых должно было быть много, певали тогда сами цари и воины под звуки форминги — разновидности кифары, как это делает Ахилл в «Илиаде». Пели они о славных победах, о событиях, поражавших воображение. Одним из таких событий была, несомненно, осада Трои.

Позднее на смену пению пришла рецитация, появились профессионалы — аэды, или рапсоды. Эпическая песнь была сокровищницей традиционной мудрости и традиционного языка, включала в себя множество готовых формул. Из этого традиционного материала выстроены и оба шедевра античной культуры — «Илиада» и «Одиссея». Однако они не погружены целиком в прошлое, а обращены и к современной им эпохе. Хотя герои Гомера сражаются еще бронзовыми копьями, в поэмах упомянуты финикийцы, с которыми греки до начала первого тысячелетия до н. э. не имели никаких контактов. Великолепные финикийские сосуды, описанные Гомером, соответствуют тем, которые были найдены археологами и которые относятся к VIII в. до н. э. Знаменитое описание щита Ахилла больше применимо к бронзовым щитам в ориентализирующем стиле VIII в. до н. э., обнаруженным на Крите. Для этого же времени характерно, видимо, и использование обоих типов щитов, встречающихся в «Илиаде»: один — длинный, микенский, прикрывающий воина целиком; другой — более поздний, меньшего размера, круглый, с металлическим навершием посередине. Оба типа щитов представлены одновременно на сосудах геометрического стиля VIII в. до н. э. Даже само бронзовое оружие гомеровских героев, которое всегда рассматривалось в науке как свидетельство сознательной «архаизации» повествования, необязательно является таковым: в 1953 г. в Аргосе были найдены в целости и сохранности бронзовые доспехи середины того же VIII в. до н. э. Как видно из этих и других примеров, Гомер черпает материал и в далеком микенском прошлом, и в современном ему мире. Доминирующее положение, которое занимает в его поэмах аристократия, также является отражением отношений, господствовавших не в ахейских государствах, а в ионийских полисах гомеровской эпохи.

Читая «Илиаду» и «Одиссею», мы наблюдаем усиление имущественного и социального неравенства, ослабление власти рода и его главы, складывание относительно многочисленного привилегированного слоя, претендующего на власть наряду с басилевсами. Между царями и аристократией, сражающимися на колесницах, и массой легковооруженных простых пеших воинов пролегла уже глубокая пропасть. Мы видим безымянный демос, владельцев мелких земельных наделов, лиц, вносящих поземельную ренту, наконец наемных тружеников, поденщиков, занятых в сельском хозяйстве. Жизнь этого низшего слоя свободных греков лишь немногим лучше смерти и загробных мучений, как говорит Одиссею Ахилл, предпочитавший, по его словам, трудиться поденщиком на чужой земле, у беднейшего из крестьян, чем властвовать в царстве мертвых.

Как и микенские таблички, поэмы Гомера рассказывают о специализации ремесла: о кузнецах, каменщиках, столярах, корабелах. Рядом со свободными людьми тяжко трудятся рабы, причем рабство у Гомера еще сохраняет характер домашний, патриархальный. Рабы и рабыни выполняют различные работы по дому, но занимаются также и земледелием, пасут скот. Хозяйство натуральное, служит удовлетворению потребностей одной семьи; этим и объясняется то, что рабство не играло тогда значительной роли в экономике. Царям и аристократии нет необходимости занимать больше рабов в своем хозяйстве: потребности их ограниченны, да они и сами не стыдятся и не чуждаются физического труда. Отец Одиссея, Лаэрт, возделывает землю, Пенелопа прядет, Навсикая стирает белье, Одиссей строит плот, а Парис — целый дворец. И все же чем богаче царь или крупный землевладелец, тем больше у него рабов; у Одиссея в его домашнем хозяйстве занято 50 рабынь. Воспевая героев прошлого, великий реалист Гомер дает ясную картину социального размежевания в ту эпоху, когда он жил. В образе же дерзкого Терсита, сеющего среди осаждавших Трою недовольство верховным вождем Агамемноном, нашел отражение назревавший конфликт между царями, ведущими свое происхождение от олимпийских богов, и массами простых воинов.

Идеалы Гомера — идеалы аристократические, и обращается он к носителям аристократической культуры и самосознания. Именно этому слою слушателей особенно были по душе звучные строки о славных и воинственных царях, рожденных Зевсом, или о наказании Одиссеем бунтовщика Терсита. Эпические поэмы Гомера — своего рода кодекс аристократической морали. Высшей ценностью для знатного воина — эпического героя — считаются посмертная слава, вечная память об имени доблестного бойца и о его подвигах. Сохраняет эту память певец-аэд, который передаст ее потомкам. В «Одиссее» такими хранителями предания о героических деяниях предков выступают певцы Демодок при дворе царя Алкиноя и Фемий в доме Одиссея. Их песни, как и поэмы самого Гомера, не только рассказывали о прошлом, но и воспитывали аристократическую молодежь на примерах прославленных мужей минувших столетий: если хочешь сам быть воспетым аэдами, подражай в мудрости и доблести героям, сражавшимся под Троей, или странствующему Одиссею, выбери, как Ахилл, короткую, но славную жизнь вместо длинной, но лишенной подвигов.

Перед нами — психологические и нравственные типы аристократической среды тогдашнего греческого общества. В фигуре Ахилла, мучительно переживающего обиду, но безучастно взирающего на гибель своих соплеменников от мора, угадывается тип себялюбивого и гордого ионийского аристократа. Равным образом в фигуре скитающегося по морям Одиссея нетрудно распознать черты неустрашимого грека-колониста VIII в. до н.э., человека опытного и предприимчивого. Гомер не только художественно воссоздает оба этих типа, но и облекает их в мифологическое одеяние. Со временем поэмы Гомера стали для греков чем-то вроде священных книг, каноном поведения и одновременно источником знаний о прошлом, как воспринимал «Илиаду» и «Одиссею», например, историк Фукидид. Это отношение к эпосу как сокровищнице всей вообще мудрости сохранялось на протяжении многих столетий, до самого конца античной эпохи было популярно аллегорическое истолкование обеих поэм.

Справедливо до некоторой степени и замечание Геродота, что богов грекам сотворили Гомер и Гесиод. Гомер действительно столь глубоко внушил грекам свое представление о богах, что они уже никогда не могли освободиться от этого представления, а величайший греческий скульптор V в. до н. э. Фидий, создавая своего Зевса Олимпийского, безусловно находился под впечатлением стихов слепого аэда. Но на самом деле мир олимпийских богов и богинь во главе с Зевсом не был лишь плодом воображения Гомера или поэта Гесиода. Образ олимпийского пантеона сложился намного раньше, когда греческие племена, поселившиеся вблизи горы Олимп, стали представлять себе, что на вечно окутанной облаками вершине царствует могучий бог света и дня; культ этот греки принесли с собой с севера. Разумеется, трудно определенно судить о том, что происходило в головах людей в столь отдаленные времена, однако образ великолепных олимпийцев, собирающихся при дворе громовержца Зевса на общий совет, весело пирующих целыми днями от восхода до заката, вступающих между собой в браки и ссорящихся, слишком напоминает придворный быт древних правителей, обитавших у подножия Олимпа в Фессалии, чтобы не увидеть в представлениях греков об олимпийских богах отражение повседневной жизни и идеалов фессалийской аристократии. Тогда-то и начал складываться древнегреческий пантеон, включивший в себя и некоторых догреческих богов и богинь, как, например, Афину, ставшую в мифологии эллинов воинственной и мудрой дочерью Зевса. Однако многие догреческие божества и целый мир демонов и духов не вошли в новую религиозную систему. Впрочем, новая религия не сразу одержала победу: отголоски борьбы со старыми догреческими верованиями слышны в легенде о титаномахии — войне титанов, сыновей богини земли, с богами-олимпийцами. Предания, отразившие длительный процесс утверждения новой религии, религии Зевса, религии порядка и гармонии, в борьбе со старой верой в гигантов и титанов, олицетворявших первобытные, необузданные, дикие и слепые силы, можно найти в поэмах Гомера и Гесиода.

У Гомера мы встречаем и другие следы древнейших религиозных воззрений. Эпитеты, которые он применяет к Афине («совоокая») и к Гере («волоокая»), восходят ко временам догреческим, когда в животных видели проявления божественной силы. Подобные же представления о богах видны в «Илиаде» и в рассказе о том, как Аполлон и Афина, словно птицы, сидели на ветвях священного дуба близ ворот Трои. Сам Зевс хотя и выступает в «Илиаде» отцом богов, людей и абсолютным властителем, однако не всем он может повелевать: предел его власти ставит темное и таинственное могущество Мойр, богинь судьбы. Олимпийские боги царствуют безраздельно, но они не всевластны и не всеведущи. Зато они прекрасны, озарены светом, воображение наделяет их удивительной пластикой, они внушают восхищение. Не со страхом, а с изумлением и восторгом относится к своим богам герой Гомера. Эти боги близки людям, ибо они сами — как бы только облагороженные, «улучшенные» люди, существа, которые отличаются от людей лишь бессмертием. Боги, живущие на Олимпе, непрестанно общаются с простыми смертными, участвуют в их жизни: так, все они явились на свадьбу Пелея с Фетидой. Но если боги схожи с людьми, то люди — с богами: любимые герои греков Диомед, Аякс, Агамемнон богоподобны. В глазах древнего эллина величия богов нисколько не умаляло то, что они любят и ненавидят, как люди, что Зевс отбивает смертных женщин у их мужей, а Гера его ревнует. Ибо и в ревности, как и в ненависти, в смехе, равно как и в плаче и стонах, проявлялась, по мнению греков, красота жизни — разве могли быть лишены этой красоты бессмертные олимпийские боги? Лишенные чувств, эмоций, переживаний, свойственных всем живущим, боги казались бы грекам существами более несчастными, чем люди.

Герой Гомера душою связан с богами, они воздействуют на все его помыслы и поступки. Вот Ахилл, разгневавшись на Агамемнона, уже хватается за меч, чтобы обрушиться на ненавистного обидчика, как вдруг в его душе происходит какая-то перемена и он опускает меч в ножны. Гомер объясняет случившееся внезапным явлением богини Афины, которая и призвала героя укротить свой гнев. Так боги могут влиять на любые решения смертных, а в минуты сомнений придавать героям уверенность и храбрость. Впрочем, в действиях богов нет ничего неестественного, ничего, что бы определяло линию поведения людей против их сознательной воли. Афина не принуждает Ахилла слепо выполнить повеление богов, она взывает к его разуму, убеждает повиноваться. Эта естественность поведения богов и то, что каждый из них обладал в сознании людей ярко выраженной индивидуальностью, также не остались без последствий для мышления древних эллинов.

Греческий эпос повлиял не только на формирование местных религиозных и этических понятий, но и на всю европейскую культуру. Влияние его сказалось прежде всего в создании новых литературных форм поэзии, греческой и римской. В Греции наследием Гомера жила как эпика, так и трагедия, а в некоторой степени и все прочие литературные жанры. Гомеровские традиции сохранялись в языке греческой поэзии до самого конца античной эпохи. Без Гомера были бы немыслимы ни Вергилий, ни какое-либо из многочисленных произведений псевдоклассической эпики. Другое дело, что иные мотивы, которые для Гомера были чем-то естественным и вытекали из его мировоззрения, как, например, вмешательство богов в жизнь людей, стали в позднейшей эпике лишь техническими средствами, призванными облегчить развитие действия, или же оставались как традиционная условность, как пережиток. Гомер явился творцом эпической техники, которой пользовалась затем вся без исключения европейская литература. Но Гомер создал и ряд образов, будивших фантазию многих выдающихся европейских поэтов. Назовем хотя бы таких польских поэтов, как Станислав Выспяньский, написавший под влиянием Гомера «Возвращение Одиссея», Адам Мицкевич, который, создавая польскую национальную эпопею, шедевр литературы — поэму «Пан Тадеуш», часто сознательно ударял по струнам того же слепого аэда.

Источник: Куманецкий К. История культуры Древней Греции и Рима: Пер. с пол. — М.: Высш шк., 1990. — 351 с.: ил. — Пер. изд.: К. Kumaniecki. Historia kultury starozytnej Grecji i Rzymu. Panstwowe Wydawnictwo Naukowe. Polska. Warszawa, 1964.
Чтобы сообщить об опечатке, выделите ее и нажмите Ctrl+Enter.
Журнал Labyrinthos - история и культура древнего мира
Код баннера: