«Не знать, что случилось до твоего рождения — значит всегда оставаться ребенком. В самом деле, что такое жизнь человека, если память о древних событиях не связывает ее с жизнью наших предков?»
Марк Туллий Цицерон, «Оратор»
история древнего мира
Куманецкий К.

История культуры Древней Греции и Рима

III. Греция времен архаики

ВЕЛИКАЯ КОЛОНИЗАЦИЯ

 

Период архаики, охватывающий VIII—VI вв. до н. э., был отмечен основополагающими экономическими, социальными и политическими переменами, связанными с так называемой великой колонизацией, которая по своим масштабам далеко превзошла первую греческую колонизацию позднемикенского времени. Основание греками многочисленных колоний на востоке и на западе, вытеснение финикийцев со Средиземного моря и рост греческой торговли должны были, естественно, повлечь за собой значительное развитие ремесел. Рынки сбыта расширялись, объем ремесленной продукции возрастал, потребность в дешевой рабочей силе, в рабах, непрерывно усиливалась. Рабов все больше использовали и в ремесленных мастерских, и в качестве гребцов на морских судах, и при погрузке и выгрузке товаров. Экономика древней Эллады во все большей мере опиралась на труд рабов.

Изменения в хозяйственном укладе жизни, развитие товарно-денежных отношений сопровождались глубоким социальным кризисом в ряде греческих городов и в деревне, обострением общественных конфликтов. Аристократическая олигархия вынуждена была во многих полисах уступить бразды правления тиранам — сильным и влиятельным личностям, вознесенным народными массами на вершину государства и добившимся единовластия. На исходе архаического периода, в VI в. до н. э., в некоторых полисах, как, например, в Афинах, после изгнания тиранов были заложены первые основы демократического устройства. Всем этим процессам сопутствовали перемены и в сфере религиозных представлений, подрывавшие традиционные верования. В малоазийских центрах, где складывание новой греческой цивилизации, основанной на рабстве, началось раньше, уже в VI в. до н. э. стали заметны проявления греческого рационалистического мышления.

Характер великого колонизационного движения VIII—VI вв. до н. э. не всегда был одинаков: некоторые древнейшие колонии (например, в Южной Италии) были ярко выраженными сельскохозяйственными центрами, другие же, к примеру те, что основывались жителями Милета на берегах Черного моря, специализировались на торговле. Также и причины, по которым основатели колоний покидали свои родные берега, были весьма различны. Главной же причиной была относительная перенаселенность Греции как результат продолжавшегося распада родовых связей и сосредоточения обширных земельных владений в руках привилегированного слоя богатой аристократии. Чтобы добыть себе клочок земли, приходилось отправляться далеко за море или одному, на свой страх и риск, как поступил отец поэта Гесиода, или же, что бывало гораздо чаще, вместе с другими колонистами под руководством какого-нибудь энергичного и предприимчивого предводителя.

Основание колоний было для греков делом столь важным, что жители отдельных городов-государств обращались за советом о том, где им поискать себе места для колоний, к наивысшему тогдашнему авторитету — оракулу Аполлона в Дельфах. Достаточно бросить взгляд на карту греческих колоний, чтобы преисполниться уважения к знаниям и дарованиям дельфийских жрецов, фактически руководивших колонизационным движением: настолько планомерной и продуманной представляется эта акция. Акт основания колонии был актом религиозным. Переселенцы брали с собой из родного края огонь священного очага и изображения местных богов, а особа первооснователя колонии была окружена религиозным почетом. Гражданин метрополии, приезжавший в колонию, встречал там уважение и почтение, а в коринфских колониях культовые празднества открывал, как правило, житель Коринфа. Войны между колонией и метрополией были очень редки и считались нарушением обычаев.

Условия, в которых возникали колонии, также были повсюду различны. Временами приходилось вступать в столкновения с прежними обитателями тех мест, строить стены и иные укрепления вокруг только что основанного города, как это происходит в поэме Гомера при возникновении города феакийцев. Иногда же отношения с местным населением складывались мирно и дружественно, а колонисты, привозившие товары из Греции, были для него дорогими гостями.

Поскольку Киклады, Спорады и побережье Малой Азии были заселены греками уже в эпоху первой колонизации, переселенческая волна VIII в. до н. э. двинулась прежде всего на запад, на остров Сицилия и в Южную Италию, или же на северо-восток — на берега Черного моря. Колонизация охватила также Египет и Киренаику.

Отношения с Западом существовали издавна, хотя и не такие интенсивные, как с малоазийским побережьем. На Сицилии вблизи Сиракуз найдено довольно много позднемикенских сосудов, импортированных из Греции. «Одиссея» знает племя сикулов и страну Сикания. Так же обстояло дело и с Южной Италией, с районом Тарентского залива, где у ворот Тарента раскопано поселение с позднемикенскими сосудами и керамикой геометрического стиля. Колонизация этой области, восходящая к VIII, самое позднее к началу VII в. до н. э., имела характер аграрный. Колонисты считали себя ахейцами и выводили свое происхождение от ахейцев Пелопоннеса.

Важнейшие колонии на побережье залива — Метапонт и Сирис, оба расположенные в устьях рек: местность эту поэт Архилох называл образцом для всех колоний. Далее шли Сибарис, известный изнеженностью нравов и любовью к удобствам, родина вошедших в поговорку сибаритов, и Кротон, воевавший с Сибарисом, родина атлетов. Из городов, основанных ахейцами, надо упомянуть еще Посидонию, также лежавшую в плодородной долине реки и знаменитую сохранившимся и доныне храмом в дорическом стиле — самым внушительным творением греческих мастеров на Западе. Однако городом, сыгравшим наибольшую роль в истории края, был Тарент, заложенный не ахейцами, а спартанцами. Город этот сохранял как спартанский диалект, так и учреждения метрополии. Деление населения на пять фил полностью соответствовало пяти поселкам, из которых состояла Спарта; власть осуществляли, как и в Спарте, эфоры — о них речь еще пойдет ниже.

Вскоре, после того как ахейцы заняли берега Тарентского залива, возникла и первая греческая колония на Сицилии — Наксос, основанный около 735 г. до н. э. выходцами из эвбейской Халкиды. Они же затем заложили Катану и Леонтины, а над проливом на сицилийском берегу — Занклу (позднейшая Мессана) и со стороны Италии — Регий. Далее к северу жители Халкиды добрались до Гаэтанского залива, где воздвигли город Кумы, известный в дальнейшем благодаря тому, что там жила знаменитая кумская сивилла. Кумы были самой дальней точкой, до которой дошла греческая колонизация на западном побережье Италии: из-за сопротивления этрусков греки вынуждены были здесь остановиться.

Пример халкидцев увлек и других обитателей древней Эллады. Так, локры основали на Зефирийском мысе в Италии (ныне Кап Спартивенто) Локры Эпизефирские, а жители Коринфа — Сиракузы на Сицилии, ставшие со временем метрополией, главным центром греческого Запада. Сиракузы, в свою очередь, стали матерью Акр и Камерины. В колонизации Сицилии принял участие также город Мегара, положивший начало Мегаре Гиблейской и Селинунту, и, наконец, остров Родос, выходцы с которого заложили Гелу. А уже из Гелы колонисты основали Агригент, казавшийся поэту Пиндару прекраснейшим городом на свете. В результате этих колонизационных усилий греки овладели восточной и южной частями острова. Севером же, где находился только один греческий город — халкидийская колония Гимера, и западом Сицилии продолжали владеть финикийцы, прибывшие туда раньше греков. С годами владения финикийцев сократились, ограничиваясь тремя пунктами: Солунт, Панорм (ныне Палермо) и Мотия, расположенная на западном берегу острова.

Шло время, и благосостояние италийских и сицилийских колоний настолько возросло, что в VI в. до н. э. Великая Греция, как стали называть греки эти области, оказалась намного богаче, чем старая прародина ее обитателей. Основой благосостояния была торговля. Хлеб из Сицилии и Италии вывозили не только в континентальную Грецию, но и в Малую Азию. С другой стороны, местное догреческое население колонизованных земель много и охотно покупало всякого рода товары, привозимые сицилийскими греками или из самой Эллады, или с малоазийского побережья.

Италия и Сицилия не были, однако, наиболее отдаленными западными областями, которых достигли греческие колонисты в тот период. На рубеже VII—VI вв. до н. э. выходец с острова Самос Колей добрался, насколько мы знаем, до далекого Тартеса, лежавшего за Геракловыми столпами (Гибралтаром) в устье Гвадалквивира, в Испании. Еще до этого там в поисках серебра побывали финикийцы. Позднее их постепенно вытеснили оттуда конкурировавшие с ними в средиземноморской торговле фокейцы. Именно им, завязавшим торговые отношения с Испанией, Этрурией и Лигурией, греки были обязаны распространением своей колонизационной экспансии далеко на запад. Важнейшим деянием фокейцев было основание ими на рубеже VII—VI вв. до н. э. неподалеку от устья реки Родан, на Лигурийском побережье, города Массилия (ныне Марсель). Город, возникший в таком удобном для торговли месте, начал быстро богатеть, привозя из Британии янтарь и олово. Очень скоро Массилия стала сама закладывать колонии как в стране лигуров, так и в Испании, распространяя там греческую культуру. Предприимчивые фокейцы замыслили также овладеть Корсикой и Сардинией, занимающими очень выгодное стратегическое положение в средиземноморском регионе. Но это вызвало настороженность у этрусков и ранее заселивших Сардинию карфагенян. В морском сражении с объединенными силами этрусков и карфагенян , фокейцы, правда, одержали победу, однако ценой таких огромных потерь, что вынуждены были все же оставить Корсику, попавшую отныне в руки этрусков. Фокейцы направились в Южную Италию, где между Пиксом и Посидонией основали Элею, славившуюся позднее своей философской школой.

Одновременно с колонизацией Запада шло переселенческое движение и в северном и восточном направлениях. Северные области были колонизованы коринфянами, полуостровов Халкидика — жителями все того же города Халкида на Эвбее. Колонизационная деятельность коринфян на севере началась, несомненно, еще в VIII в. до н. э. захватом богатого острова Коркира (ныне Корфу) у берегов Эпира. Главный центр на пути из Эллады на Сицилию, эта колония довольно скоро стала независимой от метрополии. Первой морской битвой греков между собой было как раз сражение между Коринфом и Коркирой примерно в середине VII в. до н. э. В период правления в Коринфе тиранов колонизация, преследовавшая главным образом торговые цели, усилилась. Тогда-то у жителей Акарнании был отобран остров Левкада, далее к северу, на берегу Амбракийского залива, возникли колонии Амбракия и Анакторий. Совместно с гражданами Коркиры коринфяне положили начало Аполлонии и Эпидамну на Иллирийском побережье, как бы у ворот Адриатического моря. Коринфяне не ограничились этими областями, но распространили свою экспансию также на полуостров Халкидика, трезубцем вдающийся в северную часть Эгейского моря; там была основана Потидея. Здесь, на Халкидике, они столкнулись с выходцами из Халкиды Эвбейской.

Те, развернув собственную колонизационную деятельность, заняли сначала небольшие островки к северу от Эвбеи, а затем добрались и до Халкидики, получившей свое название от названия их родного города; всего они заложили там 32 поселения с Тороной во главе. В колонизации полуострова участвовали также их соседи — эретрийцы. Далее к востоку от Халкидики, на фракийском побережье, протянулась еще одна полоса колоний. Важнейшими среди них были Абдера, основанная жителями Клазомен и заселенная позднее выходцами с острова Теос, и Маронея, начало которой положили хиосцы и которая была знаменита своим превосходным вином; недаром именно из Фракии стал распространяться по всей Греции культ бога Диониса. Вскоре на фракийском побережье появились и колонии лесбийцев.

Главную же роль в колонизации Геллеспонта, берегов Пропонтиды и Черного моря суждено было сыграть гражданам Милета: число их колоний достигло, по некоторым сведениям, 90. Из наиболее известных назовем Абидос, находившийся напротив лесбийского Сеста на другом берегу Геллеспонта, Синопу на малоазийском побережье Черного моря, родину философа Диогена, а также, к востоку от нее, Котиору, Керасунт и Трапезунт. Особенно привлекали милетских колонистов плодородные долины на северном и северо-западном берегах Черного моря, ставшие житницами всей Эллады. Здесь в середине VII в. до н. э. возник целый ряд милетских колоний: к югу от устья Дуная Истр, далее Ольвия, Аполлония Фракийская, Одесс и Томы, прославившиеся много веков спустя как место ссылки Овидия; затем Тира в устье Днестра и Феодосия в Крыму. Разумеется, граждане Милета были не единственными колонистами в тех краях. В одном, но очень важном месте их опередили мегарцы, заложившие Калхедон на Боспоре, с азиатской стороны, а на европейском берегу — Византий. И в Причерноморье за жителями Милета спешили вслед мегарцы, также основавшие ряд городов, в том числе Гераклею. Свои колонии приобрели в этом регионе и выходцы из других греческих городов-государств.

В VII в. до н. э. грекам удалось обосноваться также в Египте, где фараон Псамметих, дабы усилить оборону восточной границы своего царства, расселил близ устья Нила отряды греческих наемников. С этого времени греко-египетские торговые связи начали быстро развиваться. Милетцы утвердили в устье Нила свои торговые фактории. В Мемфисе наряду с тирским и карийским кварталами появился и квартал греческий. Наконец, тем же милетцам Египет был обязан возникновением своего главного тогдашнего торгового центра — города Навкратис.

Проникновение греков в Африку не ограничивалось Египтом. Уже в VII в. до н. э. выходцы с острова Тера поселились на Ливийском побережье, основав там Кирену, родину поэта Каллимаха и ученого Эратосфена; оттуда же прибыло в Грецию неизвестное ранее растение сильфий, из которого изготовляли драгоценные благовония. Дальнейшему продвижению греческих колонистов на запад мешал Карфаген, Египет же сдерживал греческую экспансию на юго-восток.

Как мы видим, в VIII—VII вв. до н. э. грекам стало тесно на Балканах, а море уже не было для них преградой, отделявшей их от всего остального мира. Напротив, теперь оно связывало их с другими народами, облегчая торговый и культурный обмен. Куда бы греков ни заносила в то время судьба, они старались почерпнуть у местного населения все стоящее; колонизация открыла им глаза на далекие страны, расширила их умственные и культурные горизонты, пробудила дремавшие прежде способности. В результате бурной колонизационной деятельности окрепла система производства, основанная на использовании труда рабов и на отделении ремесла от земледелия.

В VIII в. до н. э. средиземноморская торговля находилась еще в руках финикийцев, и греческие рынки были наводнены восточными товарами, с которыми продукция эллинских ремесленников пока не могла соперничать. Ни один грек не смог бы, пожалуй, изготовить такой великолепный серебряный кратер, какие привозили финикийские купцы из Сидона, или такие прекрасные доспехи, какие можно было достать на Кипре. Считавшиеся предметом роскоши льняные одеяния доставлялись с Востока, восточного же происхождения были и изделия из стекла и слоновой кости.

Поначалу отношение аристократической элиты к людям, занимавшимся торговлей, было отчетливо негативным, о чем свидетельствуют обращенные к Одиссею слова знатного феакийца Эвриала в «Одиссее» Гомера:

 

Гость, не похож ты совсем на мужа, искусного в играх
И в состязаньях, каких между смертными много бывает,
Но на таких, что на судне своем, во главе над гребцами,
Часто морем плывут с товарами, их продавая,
Думают лишь о грузе, следят за корыстной продажей,
Ищут лишь барышей...

 

В течение VII в. до н. э. положение постепенно менялось, ибо появились уже многочисленные греческие колонии, жившие прежде всего торговлей. Возможности для экспорта и импорта значительно расширились. Греки все больше вытесняли финикийцев из Средиземного моря, причем для бедной ресурсами Эллады, которой не хватало даже собственного хлеба, торговля становилась жизненной необходимостью, и потому так важны были для греков основанные ими колонии в Северном Причерноморье. Впрочем, не только зерно везли корабли, направлявшиеся оттуда через проливы в Грецию; они доставляли также продукты рыболовства. Больше всего рыбы ловили и мариновали в Кизике, Синопе и Виза́нтии.

Импортировали греки, как уже говорилось, и драгоценные металлы, и таинственный сильфий, родиной которого была Кирена, и, наконец, рабов. Крупным невольничьим рынком стал тогда остров Хиос, неподалеку от малоазийского побережья. Центрами морской торговли были те же города, где наиболее успешно развивались местные ремесла: в Малой Азии — Милет, в собственно Греции — Коринф и Халкида — на Эвбее. Активное участие в средиземноморской торговле принимала и Эгина, не основывавшая, однако, колоний и ограничившаяся созданием фактории в Навкратисе, на территории Египта; эгинцы считались первыми корабелами и необычайно богатыми купцами. Геродот рассказывает, что ни один грек не нажил в своих торговых поездках такого состояния, как житель Эгины Сострат. Расположенная посреди Саронического залива и производившая добротную керамику и иные продукты мелкого ремесла, Эгина была некоторое время средоточием греческой торговли с Востоком, пока Коринф и Халкида, благодаря своим многочисленным колониям, не лишили Эгину этой привилегии. Те же два города держали в своих руках торговлю с Западом. Лишь значительно позднее на арену торгового соперничества выступили Афины.

В Греции VII в. до н. э. было уже что экспортировать в соседние страны. Основу ткачества составляла шерсть, а ее было у греков в достатке. Меди не хватало, и ее приходилось привозить с Кипра, но зато железа добывали сколько угодно — на Эвбее, Кикладах и в Лаконии. Железной руды вывозили много, о чем свидетельствует первая книга «Одиссеи», где говорится об экспорте железа в италийскую Темесу. Лучше всего развивалось ремесло в Ионии, прежде всего в Милете, где ткали одежды из фригийской шерсти, добывали улиток и изготовляли пурпурную краску для тканей. Пурпурные ткани из Милета, Лаконии и с острова Эвбея заполнили собой в VI в. до н. э. все греческие и негреческие рынки Средиземноморья, вплоть до далекой страны этрусков, господствуя там безраздельно. Острова Самос и Хиос славились обработкой металлов: хиосский житель Главк, по сведениям античных авторов, изобрел сварку железа, а самосские мастера Ройк и Феодор научили греков искусству бронзового литья. Ткачеством и кожевенным делом была знаменита Лидия, разбогатевшая на разведении овец: о лидийской обуви вспоминает поэтесса Сапфо. Соперничая с Востоком за средиземноморские рынки, греки стремились достичь не только количественного, но прежде всего качественного превосходства своих товаров, уделяя все больше внимания красоте, художественным достоинствам ремесленных изделий. В конце концов купцы с Востока были в основном вытеснены с рынков, сохранив монополию лишь на торговлю благовониями, стеклом и коврами. Равным образом всегда находило сбыт в греческих городах египетское полотно.

Большой спрос на греческие товары заставлял все больше втягивать в ремесленную деятельность рабов. Так, нет сомнений в том, что милетское ткачество добилось столь крупных успехов благодаря использованию труда несвободных, которых немало доставлялось в Ионию из других областей Малой Азии, из Фракии и Причерноморья. Рабы трудились в ремесленных мастерских Коринфа, Афин, Халкиды. Фрагмент чернофигурной росписи одной аттической вазы VI в. до н. э. изображает гончарное предприятие, где рядом с мастером изготовляют керамику семеро его подручных. Тогда же повсеместно вошло в обычай ставить на сосудах имя их создателя. Благодаря этому мы можем проследить распространение, например, аттической керамики: вазы с именем местного мастера Никосфена встречаются в Этрурии, в причерноморских колониях, и Навкратисе, а имена Клития и Эрготима, создавших, в частности, знаменитую «вазу Франсуа» (названную так в честь человека, нашедшего ее в 1845 г.), можно прочесть на сосудах, также обнаруженных в Этрурии, Навкратисе и Гордии во Фригии.

Для заморской торговли необходимы были суда, способные перевозить большие грузы. Не удивительно, что в VII в. до н. э. было внесено немало усовершенствований в корабельное дело, в оснащение судов. Греки гомеровской эпохи, как и их эгейские и финикийские предшественники, пользовались беспалубными судами с высоким носом и низкой кормой, которыми управляли при помощи простейшего кормила, состоявшего из двух весел. В VII в. корабли стали более грузоподъемными, появилась палуба. Нос и корма были сильно приподняты, а само судно оснащено парусами, дабы большое количество гребцов не отягощало транспортный корабль, предназначенный для перевозки товаров. Но и те суда, где гребцы оставались, а парус имел лишь вспомогательную функцию, также были усовершенствованы: увеличено число скамей для гребцов, скамьи помещались в два яруса и т. д. Наряду с 50-весельными финикийскими пентеконтерами в греческих водах можно было увидеть корабли с двумя рядами весел — диеры, упомянутые уже в известном «списке кораблей» во второй книге «Илиады». В дальнейшем появились и трехрядные суда — триеры, изобретенные, как кажется, коринфянином Аминоклетом. Груженные товарами тяжелые корабли уже нельзя было вытащить на берег, поэтому тогда же, в VII в. до н. э., стали применять якоря и все лучше оборудовать пристани и порты.

 

РАЗВИТИЕ ГОРОДОВ И ТОВАРНО-ДЕНЕЖНЫХ ОТНОШЕНИЙ

 

В это же время в Греции начался заметный рост городов. В Коринфе при тиране Периандре, правившем с 627 по 585 г. до н. э., насчитывалось около 25 тыс. жителей; столько же было, по-видимому, и в Афинах. Милет, первый из ионийских городов, населяли 30 тыс. человек. Еще более многолюдными и могущественными должны были быть Сарды, столица Лидии. На греческом Западе самым крупным городом считался Сибарис, площадь которого достигала 50 стадий, или почти 9 км.

Городская жизнь, товарное хозяйство, торговля были немыслимы без системы мер и весов. Ее, как и письменность, греки переняли с Востока, прежде всего из Вавилонии и Египта. Главной единицей веса служил фунт, состоявший, как и в Двуречье, из 60 мин. В остальном греки воспользовались египетской десятичной системой счета: мина делилась на 50 статеров и 100 драхм. В греческих колониях Запада единицы веса были другие: талант делился не на 60 мин, а на 120 литр, а литра, в свою очередь, — на 12 унций.

Важнейшее событие в экономической истории Греции — появление в VII в. до н. э. монет. Прежде, например, у Гомера мерой стоимости выступали волы или быки:

 

В оное время у Главка рассудок восхитил Кронион:
Он Диомеду герою доспех золотой свой на медный,
Во сто ценимый тельцов, обменял на стоящий девять.

 

И в законах Драконта еще в VII в. до н. э. штрафы исчислялись в волах. Однако уже у Гомера мы встречаем и другое платежное средство: медные и железные бруски. Рассчитываться брусками было торговцам легче, чем скотом, но все же не так удобно и выгодно, как монетами. Но металлические бруски оставались в ходу еще довольно долго, и в коринфских колониях на Сицилии счет продолжали вести на медные фунты, когда уже вошло в обычай чеканить серебряную монету. Такое положение вещей отразилось и в названиях позднейших монет: так, «драхма» означает то, что можно ухватить, удержать в горсти, а «обол» — вертел, ибо первоначально кусочки меди, находившиеся в обращении, имели форму длинных тонких вертелов. Часть этих «вертелов» можно было взять в одну руку — столько оболов и составляли драхму. Разумеется, эти куски металла еще не были собственно деньгами, валютой; о деньгах можно говорить только тогда, когда государство начало ставить на металле свою печать, гарантируя тем самым его вес и чистоту.

Первые настоящие греческие монеты были отчеканены в Малой Азии. Впервые, как кажется, к подобной идее пришли лидийцы. Выпуск монет из меди или железа был невыгоден — следовало воспользоваться металлом более ценным, например электроном, т. е. золотом, смешанным с серебром, как его находили в лидийских рудниках и на дне реки Пактол: добывавшееся там золото содержало в естественном состоянии от 25 до 95 % примеси серебра. Древнейшие монеты имеют продолговатую форму, на одной стороне — геральдический знак, символ того или иного государства, чаще всего изображение какого-либо животного, на другой — квадрат.

На территории Малой Азии сосуществовали две монетные системы: милетская, в которой тяжелая мина весом в 873 г делилась на 60 статеров по 14,6 г каждый, и фокейская, где 40 статеров того же веса составляли мину, весившую 635 г. Наряду со статерами в обеих системах были и более мелкие монеты. В соответствии с милетской системой чеканили в самом Милете монеты с изображением льва, в Эфесе с пчелой, на острове Хиос со сфинксом. На монетах фокейской системы можно видеть: в Фокее — тюленя, на Теосе — грифона, в Кизике — тунца. Подлинный переворот в монетном деле совершил в VI в. до н. э. лидийский царь Крез, который перестал чеканить монету из электрона и велел применять для этих целей чистое золото и серебро.

Дидрахма
Дидрахма

Эгина. 431-404 г. до н. э. Серебро

Л.ст. Черепаха

О.ст. Вдавленный квадрат

Санкт-Петербург. Эрмитаж

На территории собственно Греции чеканить монету раньше всех начали такие известные торговые полисы, как Халкида, Эретрия, Эгина. Основу монетной системы Греции составила легкая мина, весившая 436,5 г, т. е. в два раза меньше, чем мина тяжелая. Милетская легкая мина получила в Греции название эвбейской, так как первоначально была принята на острове Эвбея. Эвбейская мина делилась на 50 статеров по 8,73 г весом. На Эгине, которая поддерживала оживленные торговые связи с Востоком, такие легкие статеры не могли получить распространения, ведь на Востоке в ходу были монеты более тяжелые. Поэтому эгинцы, взяв за основу ту же эвбейскую мину, чеканили из нее не 50, а 35 статеров, так что вес каждого достигал 12,4 г. Со временем Эгина утратила ведущее положение в сношениях с Востоком, и ее монетная система уже не имела будущего. Эвбейскую же систему приняли вслед за халкидцами и их колониями также Коринф, чеканивший монеты с пегасом, и затем Афины, где на них изображали сову — священную птицу богини Афины. Роль Халкиды и особенно Коринфа в средиземноморской торговле была столь значительной, что принятая ими монетная система вскоре распространилась на всем греческом Западе, в Кирене и на побережье Фракии. Лишь в нескольких областях Греции и на южных островах Эгейского моря продолжали использовать статеры эгинские, обычно называемые «черепахами» из-за животного, украшавшего собой аверс монеты. Как мы видим, чеканку монеты ввели у себя в эпоху архаики только те государства, которые были центрами ремесленного производства и активно торговали с разными странами. Другие государства еще не ощущали тогда потребности в монетном деле.

Тетрадрахма
Тетрадрахма

Афины. 527-430 г. до н. э. Серебро.

Л. ст. Голова Афины вправо.

Об. ст. Сова, над ней оливковая ветвь.

Санкт-Петербург. Эрмитаж

С развитием ремесла и торговли во многих греческих полисах появился новый влиятельный социальный слой владельцев мастерских и купцов, который и в политической жизни стремился потеснить и оттеснить от власти старую родовую аристократию. Нарождавшаяся тимократическая система правления, заменившая привилегию знатного происхождения привилегией богатства, имущественного достатка, призвана была положить конец системе аристократической. У локров опунтских и италийских, в Регии и Кумах, в малоазийском Колофоне власть оказывалась в руках «тысячи» наиболее состоятельных граждан. Подобное же тимократическое устройство ввел в начале VI в. до н. э. в Афинах богатый торговец Солон. С горечью видела старая знать, что решающее слово в государственных делах все больше принадлежало теперь большим деньгам; эта же горечь звучит в восклицании аристократического поэта Алкея: «Деньги — это человек!» Горькой иронии Алкея вторит суровый тон осуждения, с каким другой аристократ, Феогнид из Мегары, говорит о своих родовитых современниках, готовых вступать в родство с «худыми» и «низкими», но нажившими огромные состояния.

Рост товарного производства, денежных отношений, торговли вызвал кризис в сельском хозяйстве. Уже в VIII в. до н. э. малоземелье заставило многих греков покинуть отчий край и переселиться в далекие колонии. Приток дешевого хлеба из Италии, с острова Сицилия, из Причерноморья привел к разорению значительной части крестьян в самой Элладе, оказавшихся не способными покупать необходимые им, но дорогие товары в городе. Цены на зерно стали несоразмерно низки, и в эпоху афинского законодателя Солона, в VI в. до н. э., земледелец получал за медимн (примерно полцентнера) зерна лишь одну драхму. Трагизм ситуации, в которой оказались мелкие землевладельцы, описывает еще двумя столетиями раньше Гесиод, однако он не может посоветовать обедневшим крестьянам ничего, кроме усиленного труда и ограничения рождаемости, чтобы в семье было не больше одного сына и не пришлось делить и без того маленькое хозяйство. Советы такие помогали мало: для внедрения более рациональной и прибыльной экономической структуры нужны были немалые денежные средства, а брать в долг было тогда занятием опасным, ведь проценты были очень высоки, тот же, кто не мог рассчитаться с долгами, терял свободу. При правлении старых аристократических родов в греческих полисах законы против несостоятельных должников отличались особой суровостью. Не менее опасным было и поручительство. «Поручись — и ты будешь несчастен» — такая поговорка возникла в Греции в это время. Не удивительно, что в городах-государствах периода архаики рядом с аристократией и новыми богачами из числа ремесленников и купцов возрос слой бедноты, городской и сельской, а социальные противоречия заметно усилились.

 

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СТРОЙ

 

В глубокой древности судебные функции исполняла сама родовая организация, которая в случае убийства одного из членов рода творила кровную месть убийце. Полисная организация отобрала у рода эти функции, сосредоточив их в руках государственных судей. Аристократия долго сохраняла монополию на власть, в том числе судебную, но со временем вынуждена была уступить часть власти новым социальным силам. Неписаное право, знатоками и хранителями которого были главы аристократических родов и на основании которого они выносили приговоры, должно было уступить место писаным законам, ставшим достоянием всех свободных граждан.

Достаточно прислушаться к жалобам Гесиода на «глотающих дары» алчных и неправедных аристократических судей, а также к притче о ястребе и соловье, при помощи которой Гесиод описывает отношение знати к простому народу, чтобы понять, что такое положение дел не могло длиться бесконечно. Потому-то первым требованием новых социальных сил была запись обычного права, которая положила бы конец самовластию аристократических судей. Одновременно общество чувствовало глубокую потребность и в реформе самого права; необходимо было, например, включить в юридическую систему обязательные нормы, регулировавшие торговые отношении. И здесь колонии опередили метрополию: согласно традиции, древнейшую кодификацию права осуществил Залевк в италийских Локрах или Харонд в Катане на Сицилии. О том, насколько принятые ими законы отвечали реальным условиям жизни греков в тот период, говорит тот факт, что законодательство Залевка и Харонда получило распространение и в других италийских городах-государствах — в Регии и Сибарисе.

Запись и обновление обычного права жители греческих полисов доверяли людям, пользовавшимся всеобщим уважением и называвшимся «диалла́кт», примиритель, или «айсюмне́т», человек, помнящий о справедливости. Таким был в Митилене на Лесбосе правитель Питтак, которого традиция относила к знаменитым греческим «семи мудрецам». Среди многих других авторитетных законодателей, таких, как Диокл из Сиракуз или Филолай из Фив, крупнейшими были афиняне Драконт (конец VII в. до н. э.) и Солон (начало VI в. до н.э.).

С возникновением нового законодательства связаны, очевидно, и изменения в судебной процедуре. Судьями становились особые должностные лица; некоторые из них избирались уже всеобщим голосованием всех граждан полиса, как это было предусмотрено, например, в законах Харонда. В наиболее важных случаях можно было оспаривать вынесенный приговор, апеллируя к народному собранию. Такую возможность допускали локрийские законы.

Во всех известных нам древних кодексах законов прежде всего точно определялись размер и характер наказаний — судья не мог назначать кару по собственному произволу. Но в записанных правовых нормах еще видны традиции кровной мести: так, законы Харонда — пример так называемого талионного права — предписывают буквальное применение принципа «око за око». Наказания вообще были очень тяжелыми, ведь мы и сегодня вспоминаем их, говоря о «дракон(т)овских мерах». В законодательстве Драконта не различались преступления бо́льшие и меньшие, такое различение ввел только Солон. Любая кража каралась смертью, и на такое наказание Драконт вообще был весьма щедр. Кроме того, предусматривались денежные штрафы, продажа в рабство, бичевание и атимия — лишение гражданских прав. В тюрьму сажали лишь за неуплату долгов или для превентивного задержания. Иск должен был возбуждать сам потерпевший; если не считать дел об убийстве, само государство не преследовало ни за какие преступления.

Именно в делах об убийстве особенно наглядно сказались новые веяния. В эпоху Гомера убийство рассматривалось как осквернение человеком самого себя, поэтому убийце необходимо было очиститься от пролитой крови во имя Зевса-Очистителя, который, по преданию, освободил от скверны душегубства первого убийцу, Иксиона. То, что виновный должен формально очиститься от пролитой крови, провозглашал дельфийский оракул в храме Аполлона. Очищению подлежали не только человек, совершивший преступление, но и место, а иногда и вся область, где оно произошло. В законах Драконта эта норма получила дальнейшее развитие. Поскольку убийца осквернил своим злодеянием все государство, именно должностные лица полиса обязаны были взять на себя заботу о наказании. Время, когда каждый мог сам мстить за обиду или возмещать нанесенный ему ущерб, миновало. Отсюда — запрещение носить в городе и на народном собрании оружие: государство брало в свои руки обеспечение безопасности и прав граждан. Сами государственные власти должны были теперь установить, совершено ли убийство, и кем, и предумышленно или невольно — рассмотрение мотивов преступления также было важным новшеством. Законы Драконта знают и другое понятие — «фо́нос ди́кайос», убийство обоснованное, совершенное, например, для самозащиты. В этом случае, как и в иных случаях непредумышленного убийства, наказанием могли стать изгнание или денежный штраф. Если преступник не был обнаружен, об этом официально извещали особую коллегию выборных должностных лиц — пританов, о которых речь еще пойдет ниже, и те приступали к ритуалу очищения страны, предавая проклятию убийцу и вывозя орудие убийства за пределы своего полиса.

Развитие товарно-денежных отношений отразилось в законодательстве того или иного греческого города-государства весьма различным, а то и противоположным образом. Так, законы Залевка направлены против набиравшего силу купечества, запрещая торговое посредничество и вынуждая крестьян самих заниматься сбытом своей продукции. Законодатель не признает также письменных контрактов, требуя, чтобы соглашения заключались в присутствии свидетелей. Совершенно иную тенденцию можно видеть в законах Харонда: учитывая бурный рост купеческой деятельности в халкидских городах, они точно и подробно определяют нормы торгового права.

Новые социальные силы в своем стремлении вырвать власть в полисе у старой аристократии нередко сталкивались с ее ожесточенным сопротивлением. В этих случаях борьба купцов, ремесленников, мелких землевладельцев против традиционной знатной верхушки принимала характер революционный. На первом этапе борьба приводила не к установлению демократических порядков (в их античном понимании), но к захвату власти диктаторами — тиранами, вознесенными на плечах народа. Тот факт, что тираны появлялись в тех частях греческого мира, которые были экономически наиболее развитыми, указывает на прямую связь между возникновением тирании и переменами в хозяйственной и социальной сферах. Всюду, где старый земледельческий уклад переживал кризис, к власти приходили сильные энергичные узурпаторы — тираны: в Милете, Эфесе, Коринфе, Сикионе, Мегаре, Афинах, на островах Самос, Лесбос, Сицилия. Атмосферу внутренних войн, беспокойства, охватившего аристократию, шумного движения низов хорошо передают стихи Феогнида Мегарского:

 

Пусть еще в полной пока тишине наш покоится город —
    Верь мне, недолго она в городе может царить, 
Где нехорошие люди к тому начинают стремиться,
    Чтоб из народных страстей пользу себе извлекать. 
Ибо отсюда — восстанья, гражданские войны, убийства. 
    Также монархи — от них обереги нас, судьба!

         .   .   .   .   .   .   .   .   .

Город наш все еще город, о Кирн, но уж люди другие.
    Кто ни законов досель, ни правосудья не знал, 
Кто одевал себе тело изношенным мехом козлиным
    И за стеной городской пасся, как дикий олень, — 
Сделался знатным отныне. А люди, что знатными были, 
    Низкими стали. Ну кто б все это вытерпеть мог?

 

Явление тирании широко распространено было в греческих полисах VII в. до н. э. Тираны, часто сами происходившие из аристократической среды, выступали решительными противниками правления традиционной знати и представителями народа. Дабы найти себе прочную опору в массах, новые властители заботились о том, чтобы дать разорившемуся населению возможность заработать. Отсюда — провозглашенные многими тиранами программы общественных работ: строительство каналов, водопроводов, дорог, а также прямая поддержка торговли, ремесла и сельского хозяйства как основ благосостояния и культуры. Признание и поощрение государством народных культов Диониса пробуждали в обществе новые творческие силы, в полной мере проявившиеся позднее в греческой трагедии и комедии. Именно в эпоху тиранов некоторые города-государства заложили фундамент своего будущего величия: Афины при Писистрате, Сиракузы при Гелоне. Другие же, как Коринф или Самос, были обязаны тиранам периодом наивысшего расцвета.

Следует добавить, что многие тираны обладали ярчайшей индивидуальностью, чертами великих исторических личностей. Некоторые из них не ограничивались ролью организатора политической и культурной жизни, но и сами занимались литературным творчеством: этим славились, например, Периандр в Коринфе и Питтак в Митилене на Лесбосе. Другие, как Поликрат на Самосе или Писистрат в Афинах, желали прослыть меценатами, покровителями искусств: при дворе Поликрата жили поэты Анакреонт и Ивик из Регия, Писистрат опекал поэтов Симонида с Кеоса и Ласа из Гермионы. Но, несмотря на все великолепие и пышность, какими окружали себя тираны, в глазах греков они оставались узурпаторами. Сохраняя все внешние формы республиканского строя, новые властители стремились провести на все должности своих родственников и приспешников. Основу их правления составляло наемное войско, сосредоточенное близ резиденции тирана под защитой крепостных стен Акрополя. Не только аристократия, отстраненная от власти, была врагом тиранов — враждебно стали относиться к ним и низшие слои, увидевшие над собой вместо аристократической олигархии новых господ, стремившихся сделать свою власть наследственной и окруживших себя чужеземными наемниками. «Нет свободного человека, — писал два века спустя Аристотель, — который бы по собственной воле терпел такое правление». Не удивительно, что мало какая тирания пережила своего основателя. Если же тирану и удавалось передать власть своим детям, те вызывали у народа огромную ненависть. О том, как относились афиняне к Писистратидам, видно хотя бы из аттической песенки, прославлявшей Гармодия и Аристогитона, которые убили тирана Гиппарха, сына Писистрата, борясь за свободу порабощенного города.

По-видимому, раньше всего тирания сложилась в ионийских полисах Малой Азии, где на рубеже VII—VI вв. до н.э. мы встречаем в Милете тирана Фрасибула, возглавившего оборону города от лидийского царя Алиатта. Возникла тирания и на Самосе: после долгих войн власть здесь оказалась в руках Поликрата, опиравшегося на широкую поддержку народа; с помощью могучего флота тиран безраздельно господствовал и на море, сражаясь с Милетом и Лесбосом — главными соперниками Самоса. Яркая, цельная личность, Поликрат напоминает собой европейских властителей эпохи Возрождения. Двор же его был устроен с восточной пышностью и притягивал к себе поэтов, художников и даже самого знаменитого тогда врача Демокеда из Кротона, получившего от тирана пенсию в два таланта. Дворец, городские стены, превосходный водопровод с длинным туннелем, пробитым в скалах под руководством архитектора Эвпалина из Мегары, порт и мол, наконец большой храм Геры, созданный самосским архитектором Ройком, — все это восхищало современников и позволило Геродоту назвать Самос при Поликрате чудом эллинского мира.

На рубеже VII—VI вв. до н. э. социально-политический переворот произошел и на Лесбосе, где тираном стал Пентил, потомок старинного царского рода. После того как он был убит, настал черед тиранов Мирсила и Меланхра, но и они не удержались у власти. Страстной ненавистью к ним дышат некоторые строки великого поэта-аристократа Алкея, сражавшегося с тиранами словом и оружием. Однако победителем в этой борьбе оказался не Алкей, а Питтак, женившийся на дочери Пентила. Питтаку народ, как в Афинах Солону, доверил провести реформу законов и всего государственного устройства. Аристократ Алкей, вынужденный удалиться в изгнание, называет Питтака тираном; народная песня упоминает о нем как о «великой Митилены повелителе». В действительности же Питтак был не тираном в собственном смысле слова, а, как и Солон в Афинах, «айсюмне́том», авторитетным законодателем. Установив новые законы, он добровольно отказался от власти, и великие эолийские поэты, Алкей и Сапфо, могли теперь возвратиться на родину, в Митилену.

В Коринфе олигархия Бакхиадов была свергнута в середине VII в. до н. э. Кипселом. Его правление, как и правление его сына Периандра, было временем наивысшего расцвета Коринфа, бурной колонизационной деятельности. Была приведена к покорности Коркира, основаны колонии в Левкаде, Анактории и Амбракии. Венцом творческих усилий тиранов должно было стать здесь строительство канала на Коринфском, или Истмийском, перешейке, призванного соединить восточную и западную части греческого мира; проект этот, впрочем, не был реализован. Периандр оказал, кроме того, важное воздействие на внутренние порядки в Коринфе. Стремясь подорвать влияние родоплеменной знати, тиран заменил деление города на филы территориальным делением: город был разделен на восемь фил, ставших чисто территориальными единицами. В правление Периандра Истмийские игры в честь Посейдона стали общегреческими. Грекам хорошо известны были и щедрые дары Периандра храмам олимпийских богов: статуя Зевса в Олимпии и ларец кедрового дерева, украшенный золотом и слоновой костью, в святилище Геры. Как и другие тираны, коринфский правитель пытался регулировать повседневную городскую жизнь, запрещая, например, сельским жителям переселяться в город или ограничивая расходы граждан, дабы никто не тратил больше того, что зарабатывал. Когда приток дешевой рабочей силы несвободных людей в сельское хозяйство стал угрожать конкуренцией личному труду крестьян, тиран вынужден был ввести запрет на приобретение рабов. После смерти Периандра тирания в Коринфе продержалась недолго: брат его, Псамметих, три года спустя был убит, а власть снова захватила аристократия.

В самом конце VII в. до н. э. тирания установилась и в Сикионе. Основателем ее был Орфагор, которому удалось даже положить начало целой династии сикионских тиранов. Самый знаменитый из них — племянник Орфагора Клисфен; как и Периандр в Коринфе, он заменил деление государства на родовые филы территориальным делением. Антиаристократические тенденции Клисфена проявились и в поддержке им народного культа Диониса и хоральных песен в честь этого бога, а также в запрещении рецитаций гомеровых поэм. Двор Клисфена был устроен с невиданной роскошью, там проводились спортивные игры и музыкальные соревнования. Династия Орфагоридов правила в Сикионе целое столетие.

Социальный кризис нарастал и в Аттике. Около 640 г. до н.э. афинянин Килон попытался использовать недовольство народа для свержения власти аристократии. С помощью своего тестя, Феагена из Мегары, он занял афинский Акрополь, но было ясно, что попытка его преждевременна: широкие слои населения полиса не встали на его сторону. По призыву архонта Мегакла отряды крестьян осадили Килона на Акрополе, и восстание закончилось неудачей. Положение народа в Аттике продолжало оставаться очень тяжелым, часть владений Афин захватила Мегара, оппозиция аристократическому правлению усиливалась. Законодательство Драконта (621 г. до н. э.) отнюдь не решило всех проблем. На рубеже VII—VI вв. до н. э. взоры афинян все с большей надеждой обращались к богатому купцу, поэту, мудрому и авторитетному человеку Солону, призывавшему сограждан воевать с Мегарой за остров Саламин. В 594 г. до н. э. Солон был избран архонтом, получив неограниченные полномочия для проведения реформ в государстве.

Каковы были эти реформы? Прежде всего «сейсахтейя» («стряхивание бремени») — списание долгов с населения Аттики. В своем прекрасном стихотворении законодатель подчеркивал эту свою заслугу, говоря, что о ней могла бы свидетельствовать «из олимпийцев высшая — мать черная Земля», освобожденная им от долговых камней, поставленных заимодавцами на крестьянских полях. «Рабыня прежде, ныне же свободная», — с гордостью пишет Солон о земле Аттики, где он раз и навсегда отменил долговое рабство. Однако осуществить аграрную реформу — передел земли законодатель не решился, чем и вызвал общее недовольство всех неимущих. Для них «сейсахтейя» без более справедливого распределения земли оставалась половинчатой мерой, для аристократии же и эта мера была посягательством на традиционные устои. Тем более что Солон пытался ограничить рост крупного землевладения, запрещая приобретать участки свыше определенной нормы.

Необычайно важной реформой стало введение Солоном гелиеи — суда присяжных, избиравшихся из числа свободных афинских граждан, достигших 30 лет. То был еще один существенный шаг к демократизации политической жизни в Аттике. Гелиея обладала правами высшей апелляционной инстанции по гражданским делам, по делам же уголовным выносить приговоры могла, как кажется, только она (кроме дел об убийстве, подлежавших ведению совета бывших архонтов — ареопага). Передав широким слоям народа часть судебных функций, законодатель дал нарождавшейся афинской демократии могучее оружие.

Политическое устройство, введенное реформами Солона, основывалось на имущественном расслоении. Политические права распределялись в соответствии с имущественным положением. Солон разделил общество на 4 класса. К первому относились пентакосиомедимны — граждане, получавшие в год 500 медимнов зерна или 500 метретов (1 метрет = 39 литрам) оливкового масла. Второй класс составляли всадники — гиппеи; третий — тяжеловооруженные пешие воины, зевгиты, обладавшие упряжкой из двух волов; четвертый — ремесленники, феты. Только первые три класса имели доступ к государственным должностям, причем на высшую должность архонта могли претендовать лишь пентакосиомедимны. Феты же от непосредственного участия в управлении полисом были отстранены. Но некоторыми политическими правами были наделены и они, в чем и состоял великий демократический смысл реформ Солона. На народном собрании — экклесии даже низшие слои свободного населения могли оказывать влияние и на избрание должностных лиц, и на определение общего курса государственной политики; участвуя в гелиее — суде присяжных, мелкие ремесленники и торговцы способны были парализовать злоупотребления должностных лиц.

Политическое устройство Афин эпохи Солона сочетало в себе, таким образом, зародыши будущей афинской демократии с элементами традиционных установлений и обычаев. Роль аристократических институтов (архонты, ареопаг и т. п.) не изменилась, сохранилось и старое деление полиса на родовые филы, в которых тон задавала древняя знать. Однако некоторыми новыми законами Солону удалось подорвать основы родового права. Так, афинский гражданин мог теперь по собственному усмотрению распорядиться своим имуществом в случае бездетности.

Немалую роль сыграл законодатель и как организатор экономической жизни. Желание поднять значение и уровень развития ремесел заметно в постановлении о воспитании детей: сын, которого не выучили ремеслу, считался свободным от обязанности поддерживать своего отца в старости. О стремлении развивать торговлю свидетельствуют законы, облегчавшие поселение в Аттике метеков — иноземных ремесленников и торговцев, не имевших афинского гражданства, ибо они не входили в старые городские филы. В результате во времена Солона Афины все больше приобретали характер центра ремесла и торговли в средней Греции. Средоточием управления полисом становилась рыночная площадь — агора́. Сам происходивший из купеческой среды и занимавшийся торговлей, Солон хорошо понимал экономические нужды Аттики, где плодородной земли было мало. Заботясь о бесперебойном снабжении своего края продовольствием, он воспретил вывозить за пределы государства продукты сельского хозяйства за исключением оливок. Очень важным оказалось и введение Солоном в Аттике эвбейской системы мер и весов, что значительно облегчило торговые сношения с полисами, пользовавшимися той же системой: с Эвбеей, Коринфом, колониями на полуострове Халкидика.

Реформы начала VI в. до н. э. носили компромиссный характер и не решили всех жгучих социальных проблем. Не удивительно, что и после Солона политическая борьба в Афинах продолжалась. Земельная аристократия с одной стороны, купцы и моряки с другой, по-прежнему оспаривали друг у друга власть в государстве. Борьба эта достигла высшей точки, когда в нее активно вмешался аристократ Писистрат, опиравшийся на поддержку беднейшей части крестьянства горных районов Аттики. Подобно Солону, он завоевал авторитет у афинян участием в войне против Мегары — давней соперницы Афин. Захватив власть в 562 г. до н. э., он был затем вскоре изгнан из города, но, возвратившись около 545 г. до н. э., правил далее до самой своей смерти в 527 г. до н. э.

Общественная и культурная деятельность Писистрата характерна для греческой тирании того времени: как и другие тираны, Писистрат опирался на бедноту, опекал ее и давал ей возможность заработать себе на хлеб, насаждал народные культы, стремясь придать им больше блеска. Одновременно он окружал себя восточной роскошью, покровительствовал наукам и искусствам, которые должны были прославить его правление. В Афинах быстро росли новые храмы и общественные здания, был построен большой водопровод. Наиболее обширный замысел Писистрата — сооружение храма Зевса Олимпийского в долине реки Илисс — не был реализован, но в Афинах появилось святилище Диониса, в Элевсине — Деметры, а в честь покровительницы государства богини Афины стали устраиваться пышные Панафинейские празднества, благодаря которым значение Афин в греческом мире заметно усилилось. Древний народный праздник, когда девушки подносят богине вытканное для нее одеяние, превратился в общегосударственное торжество с величественной процессией, различными состязаниями в честь Афины, исполнением гимнов и рецитациями рапсодов. Из крестьянских песен и танцев в честь Диониса выросли великолепные празднества Великие Дионисии.

И Писистрат, и его сын Гиппарх оказывали покровительство поэтам и музыкантам. С этого времени, согласно традиции, вошли в обычай рецитации гомеровских поэм целиком в дни Панафинейских торжеств. В Афины стекались поэты из отдаленных мест: Лас из Гермионы, Пратин из Флиунта, Анакреонт с острова Теос, Симонид с Кеоса. Тогда же родилась и греческая трагедия: считалось, что поэт Феспид Афинский впервые вывел перед публикой актера, который вступал в диалог с хором. Афины стали центром притяжения и для художников, скульпторов, архитекторов, приезжавших с Хиоса, Пароса, Наксоса и Эгины, чтобы прославить своими творениями эпоху тирана Писистрата и его сыновей.

Но, несмотря на такие достижения культуры во второй половине VI в. до н. э., династия Писистрата не удержала власть в своих руках, ибо против тиранов поднялись аристократические роды, призвавшие себе на помощь Спарту, которая издавна с неприязнью следила за возвышением Афин при Писистратидах. Под натиском спартанского войска тирания пала.

Вновь началась борьба за власть и обновление политического устройства полиса. Усилившийся слой торговцев, моряков и ремесленников стремился навязать старой аристократии политическую реформу, провести которую выпало на долю Клисфена, сына Мегакла. Он и ввел новое деление населения на филы как чисто территориальные единицы, ибо старые, родовые филы были естественной основой могущества родоплеменной знати. Четыре традиционные филы были лишены теперь всякого политического значения и вытеснены десятью территориальными филами, внутри которых аристократия уже не играла решающей роли. Кроме того, новое деление позволило включить в число афинских граждан, а тем самым и в политическую жизнь, тех, кто прежде стоял вне фратрий и фил и потому гражданскими правами не пользовался. Демократический элемент в Афинах численно вырос и политически окреп. Отметим, что каждая из фил охватывала не только часть города, но и часть городской округи и побережья — формирование политических групп, опиравшихся на замкнутые территориальные комплексы, стало отныне невозможным, и это обещало полису значительно большую стабильность. Еще один удар по родоплеменным традициям был в то же время новым шагом к демократизации общественной жизни в Аттике. Реформа фил повлекла за собой и реформу высшего административного органа — совета, который прежде состоял из 400 членов (по 100 от каждой родовой филы), а начиная с эпохи Клисфена насчитывал их 500 (по 50 от каждой новой, территориальной филы). Значение реформ Клисфена оценили уже современники: Геродот объяснял позднейшие победы афинян над персами влиянием демократического духа, воодушевлявшего войско, которое сражалось теперь не за тирана, а за свободу сограждан.

Иначе обстояли дела на Пелопоннесе. В период архаики впервые стали создаваться крупные союзы городов-государств в Греции. Одним из них был Пелопоннесский союз под предводительством Спарты. Уже в VIII в. до н. э. Спарта подчинила себе некоторые области Южной Лаконии и остров Киферу, а затем плодородную Мессению в долине реки Памис. Этот богатый край был поделен между спартиатами — малочисленным слоем полноправных граждан Спарты, а местное население оказалось на положении илотов, не обладавших не только никакими правами, но даже и личной безопасностью: любой спартиат мог убить илота совершенно безнаказанно. Покоренные обитатели этих областей вынуждены были отдавать новым господам половину урожая и приплода скота. В результате спартанцы установили свой контроль над самой крупной в Греции территорией, если не считать Фессалии. Спустя более ста лет Спарта овладела и Западной Мессенией, направив затем свою экспансию на восток и на север — против Аргоса и Аркадии. Спартанцам удалось отобрать у аргивян часть морского побережья между Зараксом и Прасиями, сведя местных жителей на положение периеков — свободных людей, не имевших, однако, политических прав и занимавшихся чаще всего торговлей. Достались Спарте и некоторые южные области Аркадии, а город Тегея, как и Коринф, Сикион, Мегара, Эгина и Элида, должен был вступить со Спартой в союз — симмахию. Каждый полис располагал одним голосом на собрании представителей союза, где решения принимались большинством голосов, и обязан был предоставлять в распоряжение спартанских царей воинский контингент размером в 2/3 всех вооруженных сил того или иного города-государства. Связи между союзниками были настолько непрочными, что отдельные полисы даже вели между собой войны, в которые союз в целом не вмешивался. Тем не менее значение Спарты как гегемона Пелопоннесского союза было достаточно велико, тем более что она держала под своей непосредственной властью более 1/3 территории полуострова (свыше 8000 км2). В военном отношении союз не имел себе равных в тогдашней Греции.

Спарта была государством воинов. Обращаясь к спартанцам, поэт Тиртей (вторая половина VII в. до н. э.) в своих элегиях связывает высшую добродетель человека — «аретэ́» не с победой в состязаниях атлетов, но с победой в войне:

 

...Стремиться вперед, в бой рукопашный с врагом:
Эта лишь доблесть и этот лишь подвиг для юного мужа
Лучше, прекраснее всех прочих похвал средь людей.

 

С самого детства спартанцем занималось государство, заботясь о воспитании прежде всего дисциплинированного воина. Слабые, немощные не нужны были такому государству, и потому от слабых, больных детей здесь старались, как известно, избавиться как можно раньше. Как говорит Демарат у Геродота, спартанцы были свободными, но свободными не во всех отношениях: они повиновались законам государства.

Законы эти предписывали, чтобы с семи лет молодой спартиат рос вдали от родительского дома, в окружении своих сверстников, под командованием старших, 20—30 лет. Главное внимание уделялось гимнастике и хоровому пению боевых гимнов и маршей. Суровость воспитания, вошедшая в поговорку, особенно наглядно проявлялась в ежегодной порке юношей в святилище Артемиды, причем испытуемый не имел права показать, что ему больно. Достигнув 20 лет, молодой человек становился равноправным членом сообщества спартиатов. Отныне он был вправе и обязан принимать участие в совместных воинских трапезах — фидитиях, или филитиях, для которых каждый спартиат доставлял ежемесячно определенное количество ячменя, сыра, вина, фиг и денег. Собравшись вместе, спартиаты ели знаменитую черную похлебку из свинины, приготовленной в крови, с уксусом и солью. Так как производительным трудом занимались илоты, то спартиаты могли проводить жизнь в тренировках и охоте, обитая в палатках, в обществе сотен себе подобных. Суровое, беспощадное воспитание пробуждало в них чувство превосходства над обитателями других греческих государств, а те, в свою очередь, относились к спартанцам с почтительным изумлением, но без симпатии. Спартанцев в греческом мире уважали, но не любили. При этом следует отметить, что Спарта времен архаики, VII в. до н. э., еще не была тем, чем она стала два века спустя, когда стало особенно заметно окостенение казарменных структур спартанской жизни. Тогда, в период архаики, спартанская аристократия еще не отмежевывалась от прочих греков и не практиковала так называемых ксенеласий — изгнаний иноземцев. Напротив, прибывших из других мест поэтов и музыкантов в Спарте охотно принимали, как, например, Алкмана из Малой Азии, оставившего песни, которые распевали хором спартанские девушки.

Спартанское государство носило подчеркнуто аристократический характер. Вся власть находилась в руках узкого слоя спартиатов, державших в повиновении периеков и илотов. Опасаясь восстаний порабощенного населения завоеванных областей, ставшего илотами, спартиаты каждый год провозглашали криптии — тайные ночные убийства илотов, имевшие целью внушить им страх и покорность. Боязнь илотских мятежей заставляла власти Спарты действовать особенно осмотрительно во внешней политике государства.

Уже в VI в. до н. э. обнаруживались в развитии Спарты консервативные, застойные черты, проявившиеся в тенденциях к изоляции, к тому, чтобы «уберечь» традиционный уклад жизни от всяческих «новшеств», способных испортить древние нравы. «Новшеств» же этих было в греческом мире немало и в эпоху архаики, и в классический период. Были они и в общественной жизни (вспомним хотя бы возникновение тирании), и в экономике, и в культуре. Пытаясь сохранить свои старые устои, аристократическая Спарта ввела у себя — в отличие от других греческих полисов — лишь мелкую железную монету. Двери и крыши спартанских домов разрешалось изготовлять только из дерева — топором и пилой. Роскошные платья были поставлены вне закона: вне зависимости от имущественного положения спартиаты носили одинаковые короткие плащи и потому считали себя равными.

Во главе государства стояли два царя, представлявших роды Агиадов и Эврипонтидов. В VI в. до н. э., от которого до нас дошли более подробные сведения, власть царей была уже ограничена широкими прерогативами народного собрания: только оно вправе было объявлять войну. Суд по гражданским делам вершили особые должностные лица — эфоры, надзиравшие за тем, как спартиаты в течение всей своей жизни исполняют законы. Цари, точнее один из них, командовали войском во время войны, но и тут они должны были учитывать мнение эфоров, которым и принадлежала, по существу, вся исполнительная власть в государстве. Первоначально они, по-видимому, назначались царями, но уже в VI в. до н.э. избирались народным собранием. Они руководили заседаниями герусии — совета 28 старцев (знатных спартиатов в возрасте старше 60 лет), готовивших проекты решений, выносившиеся затем на обсуждение народного собрания, а также осуществлявших судопроизводство по уголовным делам. Эфоры же руководили деятельностью народного собрания — апеллы, имели право отстранять любых должностных лиц и — в случае необходимости — высылать из страны иноземцев, держали в своих руках государственные финансы и ведение внешних сношений. Хотя цари обладали некоторыми пожизненными привилегиями (право на 1/3 военной добычи, торжественное погребение и т.п.), огромная власть эфоров делала последних почти равными царям, что находило внешнее выражение в обычае, согласно которому только эфоры в отличие от прочих спартанцев не должны были вставать со своих мест при виде царя.

Как герусия, так и апелла были институтами дорического происхождения и встречаются в тот период также на Крите. В апелле принимали участие все спартиаты, достигшие 30 лет. Спартанская апелла ничем не напоминала афинскую экклесию с ее оживленными спорами, в которые охотно вступал любой гражданин. На апелле голоса рядовых участников собрания звучали лишь в исключительных случаях, а все решения предлагались эфорами или членами герусии. На апелле слышны были лишь голоса царей, эфоров или старцев-геронтов. Апелла не обсуждала, не спорила, но лишь голосовала. Таково было политическое устройство, которое спартанцы возводили к реформам своего легендарного законодателя Ликурга и которое стремились сохранить без существенных изменений в течение долгих столетий, так как оно позволяло малочисленной группе спартиатов совместными усилиями обеспечивать их господство над периеками и илотами. Однако консерватизм Спартанской державы неизбежно ослаблял ее. Государство с железной монетой и коллективными трапезами считалось уже в V в. до н. э. анахронизмом. Верность заветам Ликурга не уберегла Спарту во второй половине этого столетия от глубоких общественных и культурных перемен, охвативших тогда весь греческий мир.

Возглавляемый Спартой Пелопоннесский союз был не единственным подобным объединением на территории Греции. В средней Греции также возник союз государств — так называемая Дельфийская амфиктиония. Амфиктиониями назывались группировки полисов, объединившихся вокруг какого-либо религиозного центра, встречавшиеся и в других частях греческого мира. Мы знаем, например, что святилище Аполлона в Книде являлось центром дорического гексаполиса — объединения шести городов-государств. В VIII в. до н. э. сложилась амфиктиония вокруг храма Посейдона на маленьком острове Калаврейя в Сароническом заливе. Важнейшей, однако, была амфиктиония с центром в Дельфах. Число членов союза все увеличивалось, и постепенно он охватил всю Северную и Центральную Грецию вплоть до Истмийского перешейка, включив в себя 12 племен. Каждое из них имело по два представителя в совете амфиктионии, собиравшемся два раза в год. Для исполнения постановлений совет мог обратиться к членам союза за военной помощью. Первоначально амфиктиония не вмешивалась в политические дела, но имела немалое влияние на смягчение законов войны. Ни одному государству, входившему в союз, не разрешалось в ходе боевых действий сжечь какой-либо город, также являвшийся членом амфиктионии, или лишить его воды.

Первым событием, втянувшим Дельфийскую амфиктионию в политику в собственном смысле этого слова, стала I Священная война, которую амфиктиония вместе с Афинами и Сикионом вела против богатого города Криса, лежащего в дельфийской долине. Война длилась около 10 лет и позволила дельфийским жрецам окончательно прибрать к рукам цветущий торговый город: Криса была разрушена, а ее территория посвящена богу Аполлону Дельфийскому. Тогда же, в 582 г. до н. э., местные игры были превращены в пышные общегреческие Пифийские игры, проводившиеся каждые четыре года. Амфиктиония расширилась: на ее совете получили право голоса также афиняне и жители Пелопоннеса.

 

ОБЩАЯ КАРТИНА ЖИЗНИ В ЭПОХУ АРХАИКИ

 

О частных домах того времени мы почти ничего не знаем. Можно, однако, предполагать, что жилища были скромные, чаще всего одноэтажные. Напротив, одежды отличались, особенно в зажиточной среде, поистине восточной пышностью. Как явствует из эпических текстов, мужчины носили короткие хитоны, а выходя из дому, надевали широкие накидки — хлайны. Женщины носили поверх хитонов роскошные просторные одеяния — пеплумы, стянутые поясами. С Востока пришла мода на длинные тонкие льняные хитоны для мужчин, доходившие до щиколоток; в волосы вставляли золотые заколки, о которых упоминает Фукидид, говоря об Афинах того периода. Тогда же появился характерный для более поздней, классической эпохи прямоугольный гиматий, который перебрасывали через левое плечо, протягивали под правой рукой и вновь закрепляли на левом плече; это одеяние известно нам по скульптуре классического периода, хотя бы статуе Демосфена.

Социальное расслоение не могло не отразиться и в одежде. Аристократическая молодежь, ездившая верхом, укрывалась овальным плащом — хламидой, ремесленник же довольствовался скромной шерстяной эксомидой, переброшенной через левое плечо, дабы правое плечо и руки оставались свободными. У ионийских женщин на смену пеплуму пришли также длинные льняные хитоны. В дорических полисах распространены были короткие хитоны и короткие плащи — трибоны.

Менялись и семейно-брачные обычаи. Во времена Гомера жених выкупал невесту, давая ее родственникам богатые дары. В эпоху архаики все больше входило в обычай наделять невесту приданым. Основой брачного союза было соглашение между родственниками новобрачных. После совершения положенных жертвоприношений и вознесения молитв богам — покровителям брака и семьи — начинались свадебные торжества и пиры в доме отца невесты, в которых принимали участие и женщины. Заходило солнце — и свадебная процессия провожала невесту в дом ее мужа, распевая гимны в честь бога Гименея.

Восточные влияния, отразившиеся, несомненно, в одежде греков эпохи архаики, видны также в погребальных обрядах. Появились профессиональные плакальщицы, бившие себя в грудь и рвавшие на себе волосы, причитая над умершим. После ритуального оплакивания, обмывания и умащения тела благовониями на следующий день совершалось собственно погребение: под аккомпанемент флейт и рыдания плакальщиц покойного несли на кладбище за городом. При этом не забывали вложить умершему в рот монету — как плату Харону, перевозившему души усопших в царство Аида. Вероятно, существовала еще и кремация, о которой упоминают поэмы Гомера: тело сжигали на большом костре, вместе с предметами, дорогими для покойного, под троекратное «Прощай!» всех участников церемонии, завершавшейся ритуальным возлиянием молоком, вином и медом.

 

ПОЭЗИЯ И МУЗЫКА

 

С Гомером ушла и его эпоха — эпоха героев. Наступили новые времена, когда в бурной обстановке междоусобиц, внутренней смуты, распада традиционных родовых связей личность пыталась обрести свое место в мире, выразить свой смятенный дух. Новые художественные формы дала лирика. Но, прежде чем лирические поэты завоевали всеобщее внимание, должны были еще сказать свое слово эпигоны Гомера, унаследовавшие формы и средства эпики. Сюжеты древних мифов, разработанные при помощи унаследованной эпической техники, вызвали к жизни большое количество эпических сказаний, образовывавших целые поэтические циклы, названные «киклическими поэмами». Число подобных подражаний Гомеру росло: сохранились «Киприи» Стасина с Кипра, «Эфиопида» Арктина Милетского, «Разрушение Илиона» того же автора, «Малая Илиада» Лесхеса из Пирры, примыкавшие к поэме Гомера о Троянской войне. Сюжетные линии «Одиссеи» развивались в поэмах «Возвращение» и «Телегония». Другие древнегреческие легенды легли в основу «Фиваиды», которую греки приписывали самому Гомеру, «Взятия Эхалии», созданного или Креофилом с острова Самос, или Аристеем с Проконнеса, и иных поэм. Эпигонский характер этих сочинений снискал им дурную славу в более поздние времена, когда название «киклический поэт» стало синонимом плохого, бездарного стихотворца.

Авторы «киклических поэм» оказались неспособны проложить новые пути эпической поэзии. Это удалось лишь великому Гесиоду, обедневшему беотийскому земледельцу, создавшему три новых эпических жанра: космогонический (поэма «Теогония» о происхождении мира, богов и людей), генеалогический («Каталог женщин» — о героинях древних мифов) и тот, который можно было бы назвать собственно дидактическим, назидательным. Этот жанр представлен знаменитым эпосом Гесиода «Труды и дни», содержащим советы и наставления земледельцу. Если эпос генеалогический лишь утверждал в традиционной форме аристократические представления о божественном происхождении знатных родов от браков смертных женщин с богами-олимпийцами, то значение «Трудов и дней» было намного более широким. Поэт черпал темы из разных областей повседневной жизни, опирался на собственные воспоминания, свой житейский опыт. Не традиция, но живая жизнь звучит здесь, и к тому же впервые мы слышим голос греческой деревни. В стихах Гесиода простой крестьянин жалуется на тяготы обездоленного существования, произвол аристократических судей, алчных и подкупных, способствующих разорению невиновного. В поэме выражена вековечная крестьянская мудрость, приводятся советы, которые должны были помочь земледельцу выжить и прокормиться с крошечного надела, повысить продуктивность сельского труда.

 

...Труд человеку стада добывает и всякий достаток.
...Нет никакого позора в работе — позорно безделье.

 

В социальной среде, из которой вышел сам Гесиод, господствовали, как мы видим, совсем иные идеалы, чем у героев-аристократов «Илиады» и «Одиссеи».

Из лирических жанров теснее всего была связана с традициями эпики, пользовалась ее языком военная элегия. Но в ней есть призыв к действию, страстный голос, обращенный к согражданам. Таковы элегии Каллина из Эфеса, призывавшего земляков к войне с киммерийцами; и так же Солон воодушевлял своими стихами афинян бороться за остров Саламин, а Тиртей поднимал спартанцев во время войны за овладение Мессенией.

Веяния новых времен легко ощутимы в творениях Архилоха с острова Парос (середина VII в. до н.э.). Сама фигура и образ жизни этого искателя приключений резко отличали его от столь знакомых грекам минувшей поры аэдов и рапсодов. Архилох сам пережил войну, испытал превратности судьбы, наблюдал жизнь и сам для себя выстраивал мир своих ценностей, весьма отличный от того, какой утверждала поэзия Гомера. Условия существования людей той эпохи опровергали заповеди древнего слепого аэда, порождали новые идеалы и понятия о морали и социальной организации. Для гомеровского героя с его представлениями о долге и чести бросить щит в бою значит навлечь на себя неслыханный позор. Не так для Архилоха, видевшего не раз воочию, как воины спасали себе жизнь, бросая тяжелые щиты и обращаясь в бегство. Так же поступает лирический герой его поэзии:

 

Сам я кончины зато избежал. И пускай пропадает
    Щит мой. Не хуже ничуть новый могу я добыть.

 

Подобное пренебрежение к унаследованным от предков нормам поведения, все чаще опровергавшимся самой жизнью, борьба с устаревшими условностями во взглядах и поступках характерны для стихов Архилоха, испытавшего на своем веку немало разочарований, в том числе, возможно, обманутую любовь, суровый отказ отца невесты выдать ее за Архилоха. Поэт не остался в долгу, осыпая отвергшее его семейство оскорбительными стихами. Еще более призрачна посмертная слава, к которой стремились герои Гомера. Никто не вспоминает добром усопших сограждан. Так пусть же живущие ищут расположения живущих, ибо злая участь ожидает умершего в памяти людской. В огне войн, в водовороте человеческой судьбы рождался новый, отличный от традиционного, более реалистический взгляд на мир.

Архилох — первая ярко выразившая себя индивидуальность в греческой литературе. С невиданной прежде силой он передал в своих стихах порывы неудовлетворенной страсти, приступы оскорбленного самолюбия и язвительной мстительности, готовность стойко переносить превратности фортуны. Старые стихотворные размеры — гекзаметр, элегический дистих — казались ему неподходящими для целей лирической исповеди, и он обратился к формам народной поэзии, введя в литературу новые размеры — ямб и трохей. Уроки Архилоха были усвоены такими его современниками, как Симонид Аморгский — автор знаменитой ямбической сатиры на женские характеры. Традиции ямбографии были продолжены в VI в. до н. э. Гиппонактом из Эфеса, впервые утвердившим в поэзии холиямб («хромой ямб»). Гиппонакт, изображавший себя голодным простолюдином-бедняком, ввел в греческую литературу мотивы, которые можно назвать плебейскими. Символом пробуждения индивидуальности является для нас и другой тогдашний поэт — Мимнерм из Колофона. Талант его не столь универсален, как у Архилоха, нет в нем и такой непосредственности, такой силы страстей. Наиболее предпочтительный жанр Мимнерма — любовные элегии. В них он воспевает свою возлюбленную Нанно. «Что есть жизнь, что есть радость без утех златой Афродиты?» — спрашивает поэт, утверждая тему гедонизма, стремления к наслаждениям, к которой не раз обращались позднее философы и поэты. Жизнь коротка — и герои Гомера, зная это, торопятся снискать себе посмертную славу, увековечить свое имя в памяти потомков. Жизнь коротка, но вывод из этого Мимнерм делает совершенно иной: спеши пользоваться жизнью в свое удовольствие. В поэзии Архилоха и Мимнерма нашел выражение ионийский индивидуализм, отзвуки которого слышны и в лирике VI в. до н.э., у Анакреонта, Сапфо и Алкея. Еще один иониец, Анакреонт с острова Теос, остался в памяти человечества как певец дружеских пиров и любви, имевший в более поздние века немало последователей. Именно позднейшая, римская анакреонтическая поэзия, черпавшая вдохновение в звонких и изысканных стихах древнего ионийского лирика, создала известный всем образ веселых, радостно и безмятежно пирующих греков. Однако лучших своих представителей индивидуалистическая лирика обрела на Лесбосе на рубеже VII—VI вв. до н.э. Подобно тому как в стихах Архилоха отразились обстоятельства его жизни — участие в колонизации Тасоса, поиске там золота, в войнах с фракийцами, несчастливое сватовство — произведения Алкея дышат воздухом внутренних войн, сотрясавших его родную Митилену. Его главные темы — не только вино и любовь, но и политика: совместная с Питтаком борьба против митиленских тиранов, а затем, когда Питтак захватил власть, — изгнание и страстное противодействие новому узурпатору. Поэт бурно радуется смерти тирана Мирсила, приходит в волнение при мысли о судьбе государства, которое, точно судно в море, несут куда-то разбушевавшиеся ветры. Забвение от тревог дает лишь вино:

 

К чему раздумьем сердце мрачить, друзья?
Предотвратим ли думой грядущее?
Вино — из всех лекарств лекарство
Против унынья. Напьемся ж пьяны!

 

Поэт, пьющий кубок за кубком на пиру в окружении друзей, разделяющий с ними свои радости и опасения, — примета новых времен, времен распада родовых связей, выделения сильных, ярких индивидуальностей, формирования новых общностей, скрепленных единством личных интересов, совместными застольями и беседами.

Как никто другой, нашла средства для выражения тончайших человеческих переживаний и чувств поэтесса Сапфо. В своем творчестве она, как и Архилох, полными пригоршнями черпает из сокровищницы народной поэзии, фольклора. Прекрасен ее гимн Афродите, «порабощающей сердце заботами и огорчениями». Бессмертная Афродита, владычица сердец, восседает на разноцветном троне. Она насылает на людей муки любви: «Снова терзает меня расслабляющая члены любовь, сладостно-горькое чудовище, от которого нет защиты». Многие эпитеты в стихах Сапфо заимствованы из народной поэзии, и те же фольклорные мотивы звучат в ее свадебных песнях — эпиталамиях, где невесту сравнивают с яблоком, растущим на верхушке дерева. Но за этим богатством литературных приемов — искренность пережитых чувств, вдохновляющая страсть, привязанность к подругам. Таковы великолепные образцы эолийской лирики, распространившейся на Лесбосе и примыкавшем к нему малоазийском побережье.

От ионийской и эолийской лирической поэзии эгейского мира заметно отличались стихи, рождавшиеся в континентальной Греции, сочиненные Солоном или Тиртеем. Это стихи жесткого, сурового рисунка, назидательные, диктующие людям нормы поведения в изменчивых обстоятельствах гражданской жизни. Тиртей стал выразителем спартанских идеалов воинского мужества и исполнения общественного долга. То, что его элегии написаны на ионийском диалекте, отнюдь не должно означать, будто он был афинянином. Элегии в то время всегда создавались на этом диалекте, и трудно себе представить, чтобы афинянин мог с такой силой и убедительностью воспеть спартанские ценности. Впрочем, он и сам намекает на свое дорическое происхождение, говоря о том, как его предки прибыли на «остров Пелопса», т. е. на Пелопоннес; в другом месте он называет спартанского царя Феопомпа «нашим царем». Для Тиртея ничего не стоит юноша, «если не будет отважно стоять он в сечи кровавой / Или стремиться вперед, в бой рукопашный с врагом»: без этого ни к чему человеку ни быстрота ног, ни сила мышц, ни красноречие, ни прекрасный облик, ни богатство, ни слава. Элегии Тиртея вдохновляют отважных воинов, готовых защищать отечество, а не воспевают вообще человека, наделенного физическими и духовными добродетелями. Не нужны никакие победы в Олимпии, если они не делают сильного и ловкого юношу хорошим воином, — таковы идеалы спартанской системы воспитания, выраженные в этих элегиях.

Более широкие горизонты открывает перед читателем поэзия Солона. И у него, как уже говорилось, есть военные элегии, но ими не исчерпывается его творчество. В своих долгих странствиях по греческим городам он убедился в том, какой глубокий экономический и социально-политический кризис переживала страна, увидел падение нравов, аморализм правящей аристократии, но также и честолюбивых предводителей низов. Ставшие жертвами несправедливости и корыстолюбия, бедняки попадают в долговое рабство: их, связанных толстой веревкой, продают за пределы родного края. Люди, поступающие вопреки «святым уставам Правды», или Справедливости, навлекут на себя ее кару, ведь Правда (Справедливость) «в молчании взирает на то, что делается, и на то, что делалось», но со временем явится, дабы свершить свое мщение. У Солона еще в большей мере, чем у Гесиода, личность полагается на Правду, или Справедливость, ибо если человек, творящий зло, сам избежит расплаты, она постигнет его потомство. Боги здесь — не слепые силы, действующие «по ту сторону добра и зла», но стражи морали, справедливости, честности.

Людские пороки неизбежно влекут за собой внутреннюю смуту в государстве; захват власти тиранами в этих условиях столь же естествен, как и то, что из туч рождаются снег и дождь, громы и молнии. Источник зла — в людях, а не в бессмертных богах, и незачем винить богов, когда приходят социальные потрясения и другие бедствия. Но, упрекая современников в насилиях и корыстолюбии, сам Солон совсем не чужд аристократических ценное тей жизни: честно нажитое богатство, пышное гостеприимство, хорошо устроенный дом, многочисленное потомство, даже быстрые кони и охотничьи псы кажутся ему приметами счастья. Мудрый законодатель любит жизнь, мечтает дожить до 80 лет, с оптимизмом поджидает старость, и даже смерть его мало страшит. Спокойствие, выдержка, вера в прочные гражданские добродетели отличают поэзию Тиртея и Солона от беспокойной, встревоженной, захлестнутой бурей индивидуальных переживаний лирики ионийцев и эолийцев.

Эпоха архаики знала также хоровую лирику, в которой стихи были лишь одним из трех элементов: поэзия, музыка, танец. Начало греческой музыки скрыто во тьме веков и во мраке легенд. Ее зачинателями считались герои мифов: Орфей, его ученик Мусей, Лин, Амфион. Задолго до того, как древнейшие обитатели Эллады стали пользоваться простыми музыкальными инструментами, изображенными богом Гефестом на щите Ахилла в «Илиаде», фракийские, аркадские и беотийские пастухи уже напевали нехитрые песенки, основанные всего на нескольких звуках. Затем, как гласит миф, бог Гермес изготовил первую лиру и отдал ее своему брату Аполлону. Лира предназначалась только для аккомпанемента, вторя голосам певцов, и имела четыре струны. Постепенно число струн увеличилось, и примерно в VII в. до н.э. возникла уже семиструнная лира. Греческая традиция приписывала это усовершенствование инструмента известному музыканту Терпандру с острова Лесбос, ставшему организатором музыкальной жизни в Спарте. Дальнейшее совершенствование лиры привело к появлению кифары: ее целиком изготовляли из дерева, она была по размеру больше лиры и звук давала более сильный.

Между тем уже с древнейших времен в средиземноморском регионе, особенно в Малой Азии, был в ходу другой инструмент, духовой, — «ауло́с», ошибочно называемый флейтой и напоминающий больше нынешний кларнет. Поначалу греки относились с некоторой настороженностью к инструменту, куда менее, чем лира или кифара, пригодному для аккомпанемента при рецитациях. История греческой музыки — это в каком-то смысле история непрестанного противоборства влияний, собственно эллинских и восточных, борьба божественного кифареда Аполлона, покровителя Музыки дорической, диатонической, величественно-спокойной, Олимпийской, с Марсием, «варварским» флейтистом. И хотя в мифе Аполлон одерживает верх над Марсием, в действительности победа досталась флейте, а вместе с ней азиатской музыке, музыке страстной, неистовой, бурной.

Греки издавна называли композицию серьезного характера, для одного инструмента или для сопровождения певческих партий на лире или на флейте, «но́мос». «Номос» для кифары был создан и усовершенствован Терпандром с Лесбоса, Лисандром из Сикиона и другими известными античными музыкантами. Аулетика, композиция для флейты, была принесена из Фригии, которую древние считали колыбелью инструментальной музыки. История флейты сохранила такие имена, как Эвмолп, Ягнис и Олимп, но мы знаем также, что крупными мастерами аулетики были Полимнест из Колофона (VII в. до н. э.) и Саккад из Аргоса (VI в. до н. э.). Понятно, что новая музыка освящала собой прежде всего религиозные торжества. Музыке, хоровому пению уделяли тогда огромное внимание во всех греческих полисах, не исключая и Спарты. Но наибольшее развитие «номос» получил в Дельфах, где стали проводиться даже особые музыкальные состязания — для композиторов и исполнителей кифарного «номоса». Тут впервые прозвучал пифийский «номос» в честь победы бога света Аполлона над драконом, или змеем Пифоном, — произведение Саккада из Аргоса, считающееся шедевром греческой музыки.

Ни полифонии, ни гармонии в нашем понимании греки не создали: музыка их была в основном монодической, т. е. одноголосной. Если певец аккомпанировал себе на каком-либо инструменте, то сопровождение шло в унисон с пением или в той же октаве. Сами инструменты звучали слабо, а звуковой диапазон был очень ограниченным. Но зато поразительной чертой греческой музыки было необычайное соответствие музыкальной формы форме словесной, прекрасно развитая ритмика. Характерно и то, что греческий музыкант начинал с самого высокого тона, стремясь затем достичь тона низшего.

В тот же период архаики была открыта музыкальная запись. Она была довольно сложной, причем вначале научились записывать инструментальную музыку и лишь позднее вокальную. Эти две системы записи заметно различались между собой. Использовались буквы греческого алфавита, которые, однако, нужно было еще приспособить для передачи звуков музыки. Приходилось вводить дополнительные знаки, например перевернутые буквы, и т. п. Так как огромное значение имел ритм, была выработана особая система обозначения кратких и долгих интервалов.

Подобно тому как в основе ионийской и эолийской лирики лежало пробуждение и выделение творческой индивидуальности, заметное в культуре и общественной жизни островов Эгейского моря и городов Малой Азии, хоровая лирика, наиболее распространенная у дорических племен, отражала черты коллективистского бытия, столь разительно отличавшего дорическую Спарту от многих других греческих полисов. Спарта и стала центром развития хоровой музыки, где с давних пор во время праздника гимнопедии — летних торжеств в память павших героев — хоры нагих юношей и девушек показывали свое искусство в пении, танцах и гимнастических упражнениях. Известны имена нескольких создателей хоровых песен: Фалес из Гортины, Ксенодам с острова Кифера, Ксенокрит из италийских Локр. Большой вклад в дальнейшую историю хоровой музыки внес поэт Алкман, автор знаменитых «Парфений» — девичьих песен. Уже у него появляется характерная для греческой хоровой поэзии трехчленная строфическая композиция, состоящая из строфы, антистрофы и эпода. Композиция вела свое происхождение от древнего религиозного ритуала — торжественной процессии вокруг алтаря, на котором совершались жертвоприношения. Строфа и антистрофа совпадали по ритму и мелодии, эпод же несколько отличался от них, и вся триада многократно повторялась с определенной частотой, причем строфическая конструкция не зависела от грамматических пауз в тексте. Содержание хоровых композиций Алкмана составляли восхваления бога, но поэт мог привносить и «субъективные» элементы: славить красоту хористок, шутить, говорить о самом себе, «всепожирающем Алкмане, любителе спартанских блюд». Щедро рассыпает он похвалы хористкам:

 

Милые девы, певицы прекрасноголосые! Больше 
Ноги меня уж не держат. О, если б мне быть зимородком! 
Носится с самками он над волнами, цветущими пеной, 
Тяжкой не зная заботы, весенняя птица морская.
      Муза, приди к нам, о звонкоголосая!
      Многонапевную песнь
      На новый лад начни для дев прекрасных!

 

Одна из наиболее часто встречавшихся форм хоровой поэзии — дифирамб, песнь в честь бога Диониса. Другие виды песен: просодия, исполнявшаяся под аккомпанемент флейты; пеан — благодарственная песнь Аполлону, Артемиде или иным богам; гимн, который пели у жертвенника под звуки кифары; гипорхема — песнь, сопряженная с танцем. Были также эпиникии в честь победителей в состязаниях, пиршественные сколии, свадебные эпиталамии. Дифирамбы, распевавшиеся хористами, одетыми в козлиные шкуры, наподобие сатиров — спутников Диониса, отличались особой экзальтацией, пафосом, необузданностью и радости, и грусти; хоры «сатиров» с их дифирамбами Дионису положили начало будущей аттической трагедии. Художественную, литературную форму дифирамбу придали, как предполагается, Арион Метимнский, живший при дворе тирана Периандра в Коринфе, а затем Лас из Гермионы.

Выдающимся хоровым лириком VI в. до н. э. был Стесихор из Гимеры. Благодаря ему в хоровой поэзии стали чаще, чем прежде, использовать темы эпики, облеченные, разумеется, в новую метрическую форму. Представлявшие собой лишь фрагментарное переложение мифологических сюжетов, отдельных эпизодов, предпочтительно эротических, произведения Стесихора напоминали скорее баллады, чем собственно эпос, хотя на их прямую связь с эпической поэзией указывают их названия: «Разрушение Трои» или «Орестейя». Наибольшую известность в литературе получила его, как мы бы сказали, «ревизионистская», написанная на измененный старый сюжет, песнь о прекрасной Елене, которая, по Стесихору, не была причиной Троянской войны, ибо не сама она оказалась в Трое, но лишь ее призрак. Другой видный хоровой поэт того времени — Ивик из Регия. Жил он при дворе Поликрата на Самосе и в своих песнях восхвалял красоту мальчиков и юношей.

Наивысшего расцвета хоровая лирика достигла, однако, лишь на рубеже VI—V вв. и в первой половине V в. до н. э. Великолепием языка, глубиной мысли, богатством ритмики в стихах и инструментовке выделялись тогда Симонид с острова Кеос, его племянник Вакхилид Кеосский и Пиндар из Фив. Самый старший из них, Симонид, переезжал от одного тирана или монарха к другому, побывав и при дворах фессальских властителей, и во дворцах Сицилии, и на афинском Акрополе в гостях у Писистратидов, вместе с Ласом из Гермионы. По-видимому, он играл и какую-то политическую роль в тогдашней Греции, предотвратив, согласно традиции, надвигавшуюся войну между Агригентом и Сиракузами. Сочинял он пеаны, дифирамбы, гипорхемы, эпиникии и трены — погребальные плачи. Именно ему довелось первым прославить победы греков в войнах с персами. Особой легкостью стихосложения, ясностью повествования отличались эпиникии Вакхилида. В сравнении с одами его соперника, величайшего хорового лирика Греции Пиндара, произведения Вакхилида кажутся банальными, но и они не лишены поэтического обаяния. Прекрасную балладу напоминают его дифирамбические песни об Антеноридах, Геракле, Тесее, герое Идасе, несчастной возлюбленной Зевса Ио — истинные шедевры «кеосского соловья». А фрагмент стихотворной молитвы братьям-героям Диоскурам, в котором поэт призывает их к себе на скромный домашний пир, предвосхищает поэзию Горация:

 

Ни бычьего мяса здесь нет,
Ни золота, ни багряниц, —
Зато есть приветный дух
И сладкая Муза,
И доброе вино в беотийских чашах...

 

В самых разных жанрах хоровой лирики творил и Пиндар. Его эпиникии, обращенные к победителям игр, показывают, каких высот композиции и стиля можно было достичь в этом жанре, ставшем уже каноническим. Композиция опирается на традиционную четырехчленную схему, включая в себя элементы: энкомиастический (похвала герою и его родному городу), гимнастический (восхваление мифологического покровителя этого города), гномический (замечания хора, содержащие различные наставления) и мифологический (предание, относящееся к истории места проведения игр, или родного города победителя, или к его собственному происхождению); впрочем, не всякий эпиникий содержал все эти элементы, менялась и их последовательность. Но каждый из них имел свою традицию, подобающий ему стиль. Важной частью были гномы — сентенции на те или иные темы: их нетрудно найти и у предшественников Пиндара — Стесихора, Симонида, причем чем оригинальнее, свободнее мыслил поэт, тем своеобразнее был гномический элемент его песен.

Происходя из старинной аристократической семьи, Пиндар всеми нитями был связан с укладом жизни и системой представлений родовой знати. Не удивительно, что он и стал выразителем аристократических идеалов, воспевая высшую добродетель — «аретэ́», которую невозможно приобрести самому, ибо это — врожденное свойство благородного человека, аристократа. Благородство, высокородность, знатность происхождения молодые атлеты доказывают, одерживая победы на играх — Олимпийских, Пифийских, Немейских или Истмийских. Победа в Олимпии — вершина человеческого счастья, победитель может спокойно умереть, ибо ничего более высокого и прекрасного он уже не совершит.

Стиль Пиндара всегда считался трудным: поэт сознательно избегает обыденной, разговорной речи, выражаясь возвышенно. Совершенство композиции, смелость описаний, твердость моральных оценок сделали его первым среди греческих мастеров хоровой лирики. Родина Пиндара, Беотия, знала и некоторых других поэтов и поэтесс того времени, в первую очередь Коринну из Танагры. Темы ее поэзии — локальные, связаны с мифами и легендами беотийских городов («Иолай», «Семеро против Фив» и т. п.). Показательно, что ни она, ни иные поэтессы, такие, как Телесилла из Аргоса или Праксилла из Сикиона, не происходили из ионийских областей греческого мира: в Ионии социальное положение женщины было приниженным и отнюдь не благоприятствовало занятию искусствами.

И после Пиндара и Вакхилида хоровая лирика не сошла со сцены и даже переживала во второй половине V в. до н. э. возрождение, связанное с появлением «нового дифирамба». Но главной литературной формой, в которой выражало себя греческое общество, она перестала быть, уступив место трагедии. Как и ионийская и эолийская лирика, хоровая поэзия в наибольшей мере украсила собой эпоху архаики, когда старую систему понятий и представлений о мире сменила вера в справедливость, человеческие усилия, ценности повседневного земного существования.

 

РЕЛИГИЯ И ФИЛОСОФИЯ

 

В круг интересов людей все больше входили проблемы этики, поиск приемлемых для всех свободных граждан норм поведения. И легкие застольные песенки не обходят этих проблем. Недаром афинский тиран Гиппарх, сын Писистрата, повелел высечь нравоучительные сентенции даже на камнях, отмечавших расстояние на дорогах Аттики. Именно к этому времени относят легенды деятельность семи мудрецов, в число которых включали обычно Фалеса из Милета, Солона, Бианта из Приены, Питтака Митиленского, Клеобула из Линда, Периандра Коринфского и Хилона из Спарты. Им-то и приписывались знаменитые афоризмы: «Познай самого себя», «Ничего слишком», «Трудно оставаться добродетельным» и др. Старая родовая организация как носитель законности, справедливости, нравственности распадалась, переставала защищать индивида в окружавшем его смятенном мире, уже не давала ориентации, как себя вести. Мало могли помочь растерявшейся личности и прекрасные, но не связанные моральными принципами гомеровские боги Олимпа.

И все же человек обращал свои взоры к богам, ожидая от них справедливого решения, наказания злых и награды добродетельным. Обрушивая свой гнев на плохих, неправедных судей, Гесиод взывает к богине справедливости Дикэ и верит, что Зевс покарает виновных и исправит ложные приговоры. И Солон в своих элегиях убежден, что его родной город надежно защищен покровительством бессмертных богов, Афина Паллада простерла над городом своего имени опекающую руку, но безрассудные граждане Афин сами губят государство. Зевс же видит все, что происходит у смертных, и сурово накажет творящих дурное или их потомков. «Боги не принимают почестей от злых», не богатые дары и пышные жертвоприношения угодны богам, а добродетели и воля к справедливости, говорит законодатель Залевк во вступлении к своему кодексу права.

Представление о связи человека с богами усиливается и углубляется в Греции одновременно с распространением начал рационалистического мышления. В складывании новой системы религиозных представлений значительную роль играло святилище Аполлона в Дельфах, оказывавшее, как уже говорилось, огромное влияние на всю политическую, культурную и даже экономическую жизнь греков. Посредством оракула Аполлона жрецы могли смягчать законы войны, останавливать кровную месть, отказывая убийце в ритуальном очищении, направлять колонизационную деятельность, давать советы в пору неурожаев, засухи, других бедствий, вынуждавших людей обращаться за прорицаниями к пифии — жрице, через которую, как полагали, вещал сам бог света.

Уже у Гомера упоминается счастливая загробная жизнь на далеких блаженных полях, овеваемых ласковыми ветрами. Такой жизни удостоены после смерти лишь немногие любимцы богов, например Радамант — судья над умершими. Как же простому, обычному человеку, не герою, не избраннику олимпийцев, достичь загробного блаженства? Ответ на этот вопрос давала религия Деметры: жить честно и праведно, вступив в число посвященных. В мистериях в честь богини мог принять участие каждый, даже несвободный. Культ Деметры был широко распространен, о чем свидетельствует хотя бы то, как часто в произведениях искусства этой эпохи встречается символ Деметры — хлебный колос. Важнейшим центром религии Деметры было ее святилище в Элевсине; участие в совершавшихся там таинственных обрядах обещало посвященным счастливую и радостную долю в загробной жизни. Хор таких посвященных — мистов вывел позднее на сцену Аристофан в комедии «Лягушки». Они упоенно восклицают:

 

Сияет солнце нам одним.
Для нас лишь горний пламень дня.
Священные мисты мы,
Мы чисто сквозь жизнь идем,
Союзу друзей верны...

 

В чем состояло посвящение, мы точно не знаем. Известно лишь, что проходило оно в два этапа. Первый заключался в участии в торжественной процессии, пении и плясках ночью, в праздник Великих Элевсиний. Прошедшие первый этап посвящения допускались к главным мистериям в самом святилище Деметры, к созерцанию разыгрывавшихся там драматических сцен из жизни дочери богини — Персефоны, похищенной владыкой подземного царства мертвых Аидом и ставшей его женой, но весной, как гласит миф, возвращавшейся к матери. Как зерно, брошенное в землю, лишь кажется погибшим, на самом же деле прорастает, рождая новую жизнь; как Персефона, уходя в подземелье к мужу, непременно вернется следующей весной назад, в мир плодоносящей природы, так и человек, причастный таинствам Деметры, будет жить и после смерти. Похищение Персефоны, плач и скорбь ее матери и возвращение весной супруги Аида назад на землю составляли содержание священной драмы, сопровождаемой песнями, которые вновь рассказывали старый миф, объясняя происходившее перед глазами зрителей и обещая счастливую участь всем, получившим посвящение. Но участия в мистериях было недостаточно для обретения бессмертия: главным условием была благочестивая, праведная жизнь, к которой хор мистов у Аристофана призывает всех посвященных и о которой говорили также элевсинские жрецы, отстраняя от участия в празднествах тех, кто пролил чужую кровь и тем навлек на себя гнев богов. О значении культа Деметры для тогдашнего греческого общества свидетельствует и то, что после подчинения Элевсина Афинам Великие Элевсинии стали торжествами общегосударственными.

Религией, прямо связывавшей человека с богом, была и религия Диониса. Дионис первоначально не входил в число олимпийских богов, культ его пришел из Фракии, и далеко не сразу утвердилось новое божество в греческом пантеоне. Постепенно Дионис сравнялся для греков с самим Аполлоном, так что дельфийские жрецы, используя популярность нового народного культа, стали делить провозглашаемый ими священный «пифийский» год на две части: аполлонийскую и дионисийскую. Мы не знаем точно, каким образом и когда соединилась с культом Диониса идея бессмертия человеческой души, хотя, как пишет Геродот, уже фракийские племена, в частности геты, исповедовавшие культ Диониса, верили в бессмертие души.

Возможно, однако, эта идея, связанная с почитанием Диониса, обязана была своим происхождением секте так называемых орфиков, создавших своеобразную теогоническую и космогоническую систему представлений, основателем которой считался мифический поэт Орфей, сын музы Калиопы. Полагали, что он и его ученик Мусей, сын богини Селены, сложили песни, объяснявшие происхождение мира и богов. Сами орфики, распространяя эти в действительности анонимные произведения, приписывали их, дабы придать им большую достоверность, Орфею и Мусею, жившим якобы еще до Гомера и Гесиода. Эти легенды орфиков опроверг уже Геродот, писавший, что поэты, которых считают более древними, чем Гомер и Гесиод, на самом деле творили значительно позднее. Возникновение вселенной и богов орфики представляли себе так: бог Хронос создал из хаоса и эфира серебряное яйцо, из которого и вышел на свет бог Дионис, называемый также Эросом, или Метисом. Он породил Ночь, Землю и Небо; детьми Земли и Неба были Океан и Фетида, затем Крон и Рея; сын Крона Зевс добился власти над всеми богами и людьми, проглотив Диониса и впитав в себя его силу. От Зевса богиня Персефона произвела на свет новое божество — бога вина и радости Диониса, отождествляемого к тому же с древним местным греческим божеством Загревсом. После смерти, верили участники секты, человек после долгих превращений, переходов из одной сущности в другую, после суда, который отделит добрых от злых, сможет, наконец, соединиться с богом. Люди, учили орфики, происходят от титанов, уничтоженных Зевсом, поэтому в людях сочетаются два элемента: титанический — земной, низменный, и дионисийский — возвышенный, духовный. Сосуществованием этих двух элементов объясняется вечное противоборство тела и духа. Дионис помогает человеку, его духу, или душе, освободиться от титанического, телесного «гроба», в который душа до времени заключена. Чтобы достичь бессмертия и слияния с божеством, человек должен следовать определенным ритуалам, не есть мясного, участвовать в орфических мистериях.

Орфическая система взглядов, связывавшая человека с богом и сделавшая метафизику основой этики, достигла наивысшего расцвета в VI в. до н. э. К этому времени относится и деятельность легендарного орфического пророка Эпименида с острова Крит, который, следуя велению бога Диониса, совершил ритуальное очищение Афин от крови, пролитой там во время государственного переворота во главе с Килоном. Множество преданий окружало эту необычную фигуру; по одной из легенд, Эпименид 57 лет проспал чудесным сном, а затем начал пророчествовать.

Итак, VI век до н. э. увидел распространение рационалистических начал мышления, ионийской философии, о которой еще пойдет речь, но он увидел и многочисленные мистические секты, прорицателей, чудотворцев, таких, как Абарис Гиперборейский, ходивший со стрелой в руке и занимавшийся предсказаниями, или Аристей с Проконнеса — о нем рассказывали, что он за мгновение переносится из одного места в другое.

Если бы мысль древних греков остановилась на орфической теологии, пытавшейся объяснить мир исходя из религиозных верований орфиков, не родилась бы в Греции философия, а культурные достижения греков не превзошли бы того, чем славились народы Востока. Однако греческая культура вступила на путь рационалистического мышления, чему способствовал целый ряд исторических условий. Не было в Греции особой замкнутой жреческой касты, не было и устойчивых религиозных догматов, что облегчило отделение науки, философии от религии. Уже орфизм предпринял попытку «скорректировать» традиционное мифологическое видение мира — к той же цели устремились и первые философы. Знание восточной, прежде всего вавилонской, математики и астрономии убеждало в том, что есть некоторые общие законы, повторяемость, регулярность в небесных и вообще природных явлениях. Мысль греческих мудрецов обратилась теперь к поиску конечной причины, первоосновы всего сущего. Такое направление поиска имело решающее значение для возникновения античной философии, родиной которой были греческие полисы VI в. до н. э.

Одним из первых задался вопросом о первооснове Фалес из Милета. Не удивительно, что именно в богатых, быстро развивавшихся ионийских городах Малой Азии, где рано выделились самостоятельные творческие индивидуальности, создались наилучшие условия для свободного поиска истины, для пробуждения интереса и любви к философии. Уверенность в собственных интеллектуальных силах, в своем праве самостоятельно открывать и провозглашать людям истину слышна в словах Гераклита Эфесского об общем законе всего сущего — «логосе»: «Хотя этот логос существует вечно, люди не понимают его — ни прежде чем услышат о нем, ни услышав впервые. Ведь все совершается по этому логосу, а они уподобляются невеждам, когда приступают к таким словам и к таким делам, какие я излагаю, разделяя каждое по природе и разъясняя по существу».

Что лежит в основе всего? Исходя из скудных еще знаний о природных явлениях, Фалес из Милета решился дать свой ответ на этот вопрос. Этим ответом он и открыл длинный ряд общих суждений о первооснове мира, высказанных тогдашней стихийно материалистической натурфилософией, философией природы, считавшей первоэлементом вселенной ту или иную материальную субстанцию.

Сам Фалес, первый из «семи мудрецов», был интереснейшей исторической фигурой: знатный и богатый горожанин, умевший наживать деньги и изменять русло реки (так, по преданию, он помог лидийскому царю Крезу перейти с войском через Галис без мостов), путешествовавший, состоявший в переписке со многими известными современниками — пример деятельного, самостоятельно мыслящего ионийца, способного соединить теорию и практику. Традиция приписывала Фалесу справедливое утверждение, что луна получает свой свет от солнца. Пытался он и объяснить естественными причинами разливы Нила, и измерить высоту египетских пирамид, и предсказывал затмения. Первоначалом всего он считал воду. Все возникает из воды и все в нее превращается, говорил он. В суждении этом отразилось еще традиционное представление мифологической космогонии: Землю породил Океан, но само высказывание Фалеса явилось уже результатом рационалистического мышления.

Выдающимся гражданином Милета был и Анаксимандр, живший примерно в одно время с Фалесом. По его мнению, основу всего сущего составлял не какой-либо известный и определенный материальный элемент вроде воды и огня, но неопределенная и беспредельная материя — «апейрон», не сводимый ни к какому иному элементу: «апейрон» все в себе содержит и всем управляет. Интересно, что в созданный им образ мира Анаксимандр ввел также понятие о противоположностях, заключенных в «апейроне». В сочинении, в котором он обстоятельно изложил свое учение, обнаруживаются, таким образом, зачатки диалектики. Ввел он в свою модель мира и понятие этическое — справедливость. Если один из элементов, составляющих пары противоположностей (теплое — холодное, сухое — влажное), берет верх над противостоящим ему, то этим совершает несправедливость и должен ее исправить, уступая место элементу противоположному, а затем все повторяется.

В отличие от Фалеса Анаксимандр нарисовал ясную и подробную картину вселенной и ее возникновения. Земля имеет округлую форму и заняла место в центре мироздания. Потом появилась вода, воздух и огонь, из которого родились звезды. Земная поверхность образует круг, омываемый Океаном. Первоначально она была вся покрыта водой, но затем вода испарилась и возникла суша. Образ мира у философа оказывается строго геометрическим. Анаксимандр учил также, что высшие формы жизни берут начало от низших, а все животные рождаются из влаги под действием солнечных лучей. Занимался он и географией, составив первую греческую карту мира, отличающуюся теми же математико-геометрическими тенденциями, что и вся его философская система. Там, где Анаксимандру-географу не хватало знаний о тогдашнем обитаемом мире, он смело прибегал к самым дерзким гипотезам. То, что за Геракловыми столпами расстилается необъятная Атлантика, а Средиземноморье отделено Суэцким перешейком от других морей, убеждало философа в справедливости древних мифологических представлений о земной поверхности как о круге, омываемом Океаном.

Богатый торговый город в Малой Азии дал и третьего великого натурфилософа античности — Анаксимена. Основой всего он считал не неопределенный и беспредельный «апейрон», а воздух. Воздух положил начало всему. Сгущаясь под действием холода, он превращается в ветер и воду, при разреживании же — в огонь.

Подлинным новатором в ионийской философии выступил Гераклит из Эфеса. Он в большей степени, чем его предшественники, соединил представление о мире с представлением о человеке. Хотя и другие ионийские мудрецы высказывали суждения о природе человека («Душа наша — воздух», — учил Анаксимен), только Гераклит поставил человека в центр своего осмысления вселенной, ибо душа человека составляет часть космоса. Отдельные разрозненные знания, наблюдения не помогают понять общую картину мира: «Многознайство уму не научает». Общий закон, управляющий всем сущим, логос, связывают космос и душу человеческую: «Пределов души не отыщешь, по какому пути ни иди, — так глубок ее логос». Сами люди не понимают этого логоса и потому подобны тому, кто, бодрствуя, забывает, что видел во сне.

Логос свойствен всем, присутствует во всех, заставляет поступать сообразно природе, законам космоса. Логос определяет слова и действия. Мир возник из огня и в соответствии с логосом постоянно вновь возникает и обращается в огонь. При этом все изменяется, переходя в свою противоположность. «Мир един и не создан никем из богов и никем из людей, а был, есть и будет живым огнем, закономерно воспламеняющимся и закономерно угасающим. (...) Изменение есть путь вверх и вниз, и по нему возникает мир. Именно, сгущающийся огонь исходит во влагу, уплотняется в воду, а вода крепнет и оборачивается землей — это путь вниз. И, с другой стороны, земля рассыпается, из нее рождается вода, а из воды все остальное... — это путь вверх».

Говоря, что «война — отец вселенной», Гераклит вслед за Анаксимандром выражает идею противоборства элементов мироздания, борьбы противоположностей, из которой постоянно является на свет, умирает, перетекает одно в другое все, что есть во вселенной. Потому-то мир един и все взаимосвязано: «Бессмертные — смертны, смертные — бессмертны; смертью друг друга они живут, жизнью друг друга они умирают». Все различное, противоположное образует тем самым не хаос, а прекраснейшую гармонию, управляемую логосом. Эта гармония, как мы видим, динамична: «все течет, как река», все подвержено беспрестанным изменениям. Отсюда и его знаменитое изречение о невозможности дважды войти в одну реку: во второй раз это будет уже не та река, что прежде. Такова стихийная диалектика Гераклита, привлекавшая к нему внимание многих великих философов позднейших времен. Хотя в древности его называли «темным философом», утверждая, что он намеренно изложил свои мысли посредством сложных образов, темно и туманно, дабы они были доступны лишь подготовленным, способным ученым мужам, авторитет его у греков был очень велик. Его суждения о вечном рождении и гибели всего сущего очень повлияли на философов-стоиков, которые восприняли и его учение о душе человеческой как частице мирового огня. Их идеи об изменчивости явлений природы, о их переходе из одного состояния в другое, как и о рождении мира из «огненной пневмы» (духа, дыхания), несомненно, восходят к высказываниям «темного философа» из Эфеса.

В одно время с Гераклитом жил и его интеллектуальный противник Пифагор, один из тех, кого Гераклит упрекал в «многознайстве». Именно к спору Гераклита с Пифагором относят начало многовекового противоборства материалистического и идеалистического направлений в философии. С именем Пифагора связан не только его вклад в геометрию (теорема Пифагора), но и учение о странствиях душ, навеянное, вероятнее всего, представлениями орфиков. Фигура Пифагора окружена мистическим туманом; он соединял в себе математика и пророка, тщательного исследователя числовых закономерностей мира и морально-религиозного реформатора. Идеал жизни, который исповедовали приверженцы Пифагора, объединявшиеся в пифагорейские братства, был близок к идеалу орфиков, как о нем рассказывает Геродот. К орфизму восходит, например, принцип аскезы: строгие нормы поведения, отказ от многих видов пищи, в том числе мяса. Пифагор не оставил никаких сочинений, поэтому в сложившейся о его взглядах традиции трудно отделить то, что высказывал он сам, от того, что добавили его ученики, тем более что в пифагорейской школе, как и у орфиков, существовала тенденция к созданию апокрифических текстов, выдававшихся за подлинные творения древних мудрецов. Величие Пифагора и его школы состояло прежде всего в установлении математических соотношений в астрономии, музыке, скульптуре, архитектуре. Так, основы теории музыки они заложили своим наблюдением, что высота тона находится в строгой зависимости от длины струны. Интерес пифагорейцев к симметрии, гармонии, числовым пропорциям привел их к занятиям «золотым делением» (выяснение правильных количественных соотношений между различными частями зданий или скульптурных фигур).

Не вызывала сомнений у Пифагора и его учеников шарообразная форма Земли, причем к этому поразительному для VI в. до н. э. выводу они пришли не путем наблюдений и логических рассуждений, но лишь потому, что шар казался им прекраснейшим из всех геометрических тел, наиболее совершенной формой и потому более всего подходившей, по их мнению, для Вселенной, Земли и других планет. Не менее дерзким для того времени было и утверждение пифагорейцев, что Земля движется вокруг некоего очага, расположенного в центре мироздания. Вокруг этого пылающего очага движутся с запада на восток десять небесных тел. Солнце получает свой свет от этого космического огня, а Луна от Солнца. Кружась вокруг очага, светила образуют музыкальные тона — так называемую гармонию сфер. Люди привыкли к этой музыке и потому не слышат ее.

Вершиной же творчества Пифагора и его школы была знаменитая мистика чисел. Каждое число превращалось в самостоятельную божественную сущность, и сущности эти считались первоосновой мира. Одни числа соответствуют небу, другие земным вещам — справедливости, любви, супружеству... Первые четыре числа, семерка, десятка — «священные числа», лежащие в основе устройства всего, что есть в мире. При всей фантастичности этих представлений само внимание пифагорейцев к числам, пропорциям, симметрии и гармонии сыграло важнейшую роль в складывании своеобразной греческой культуры, для которой так характерны стремления к красоте, точности, сообразности.

Из старейших пифагорейцев можно назвать врачей Алкмеона, первым прооперировавшего глаз, и Демокеда — оба из Кротона в Италии. Сам Пифагор, которого его приверженцы почитали пророком и чудотворцем, происходил с острова Самос, но очень рано — быть может, с установлением тирании Поликрата — перебрался в Италию, в Кротон, а затем в Метапонт, основав там свою школу-братство. Подчеркнуто аристократический характер пифагорейских школ привел к тому, что к концу V в. до н. э. последователи Пифагора были изгнаны из Италии и распространились по всей Греции.

В Италии же наряду с Пифагором действовал и его младший современник Ксенофан из Колофона. Ни глубины Пифагора, ни оригинальности Гераклита не было в его учении. Зато он был усердным и талантливым популяризатором идей, рожденных ионийскими мыслителями. Был он бродячим рапсодом и, как рассказывает о нем античный историк философии Диоген Лаэртский, «писал он эпические стихи, элегии и ямбы против Гесиода и Гомера, нападая на их рассказы о богах, и сам был певцом своих сочинений». С особой силой нападал Ксенофан на традиционный антропоморфизм греческой религии, ярко воплощенный у Гомера. Действительно ли боги так похожи на людей? Или люди просто воображают их себе по собственному облику и подобию?

 

«Если бы руки имели быки, или львы, или кони,
Если б писать, точно люди, умели они что угодно, —
Кони коням бы богов уподобили, образ бычачий
Дали б бессмертным быки; их наружностью каждый сравнил бы
С тою породой, какой он и сам на земле сопричислен», —

 

язвительно отвечает Ксенофан из Колофона. Не могут боги и, как это описано у Гомера, обманывать и обкрадывать друг друга, изменять и ревновать. У Ксенофана божество не динамично, а статично: оно охватывает весь мир и управляет им одной только силой мысли, недвижимо, оставаясь на месте. Пантеизм и монотеизм выражены у философа-поэта очень отчетливо. Опираясь на выводы ионийских мудрецов, он учил, что земля первоначально была сплошным морем и в воде родились все животные и растения. Наконец, Ксенофан неутомимо проповедовал сам культ философской учености, противопоставляя аристократическому идеалу «аретэ» идеал «софи́я», идеал мудрости. Физическое совершенство кулачных бойцов, пятиборцев, атлетов не дает государству хороших законов, поэтому до́лжно в первую очередь заботиться о воспитании мудрости. Ибо — «большинство слабее, чем ум».

Если Ксенофан был все-таки скорее популяризатором, проповедником философии, то Парменид Элейский, его слушатель и ученик, стал одним из самых видных греческих мыслителей, создателем элеатской школы. Учение Парменида, как и Пифагора, до некоторой степени предвосхищает платоновский идеализм, прежде всего в том, что различает мир предметов и мир явлений, о которых можно лишь умозрительно составить себе некоторые неясные понятия. Мысль и бытие — одно и то же: «Одно и то же есть мысль и то, о чем мысль существует», ибо нет мысли, не нашедшей выражения в бытии. Мысль может охватывать только то, что существует, следовательно, она и есть бытие. Существует только бытие, небытие существовать не может, а потому учение Гераклита о вечном становлении и угасании мира для Парменида неприемлемо. Познавая сущность вещей, мудрец не должен доверять своим чувствам — истинное знание достигается лишь разумом, т. е. теоретическим мышлением. Не ощущения, а разум — источник познания.

 

Пусть не принудит тебя накопленный опыт привычки
Зренье свое утруждать, язык и нечуткие уши.
Разумом ты разреши труднейшую эту задачу,
Данную мною тебе.

 

Зрением и слухом мудреца должна стать мысль; кто не идет за ней, уподобляется слепому или глухому, запутывается во внутренних противоречиях. Поскольку есть только бытие, а небытия вообще нет, то бытие не могло возникнуть из ничего и потому оно вечно и неизменно, едино и неподвижно, ничем не ограничено и замкнуто в себе. Такова новая «правда», как говорит философ, которую открыла ему богиня Дикэ (Справедливость), явившись на блестящей колеснице.

Предполагается, что слушателем Парменида был врач и наблюдатель природных явлений Эмпедокл из Агригента, автор поэм «О природе» и «Очищения». Жил он в V в. до н. э. и, подобно Пифагору, имел славу пророка и чудотворца. Эмпедокл оспаривал как учение Гераклита о вечном становлении и умирании, так и взгляды Парменида. Все изменения, происходящие в мире, он объяснял соединением (под действием силы «любви») и разделением (под действием силы «ненависти») четырех элементов, существующих вечно и неизменно: воздуха, огня, воды и земли. Здесь Эмпедокл возвращается к стихийно-материалистическому суждению о природе, характерному для ионийских натурфилософов.

 

ИСТОРИОГРАФИЯ

 

Система традиционных мифологических воззрений, генеалогических преданий подверглась в эпоху архаики критической переоценке и в области истории. Первым, насколько можно судить, отозвался критически о генеалогиях Гекатей из Милета — из того самого города в Малой Азии, где другие самостоятельно мыслившие личности занялись пересмотром старого наследия мифов и эпических сказаний. Гекатей пытался дать рационалистическое истолкование преданиям о происхождении легендарных греческих героев. Стремясь точно датировать время, когда боги породили героев или когда Геракл совершал свои подвиги, ученый из Милета не мог, разумеется, положить начало настоящей исторической критике — час ее еще не пробил. Гекатей лишь подверг сомнению некоторые из известных в Греции мифов: так, он доказал, что Геракл не спускался в подземное царство Аида, чтобы привести оттуда пса Кербера, — герой победил жестокого змея по прозвищу Кербер, и именно его, а не адского пса о трех головах доставил своему господину — царю Эврисфею. Точно так же и миф о похищении Гераклом волов великана Гериона в Эрифейе в Испании показался Гекатею не совсем правдоподобным: по его мнению, Геракл пригнал волов из Эпира, из окрестностей Амбракии. «И это тоже подвиг немалый», — добавляет Гекатей. Занимался он и географией, составив карту мира. Руководствуясь той, которую уже создал его земляк Анаксимандр, он дал подробное описание берегов Средиземного моря. О других краях он не имел точных сведений и прибег к различным гипотезам, вроде той, что Нил и Фасис связаны с Океаном, или что на севере действительно обитает легендарное племя гипербореев.

 

ИСКУССТВО

 

Как в области политической жизни, религии, литературы, философии, так и в искусстве эпоха архаики заложила основы тех плодотворнейших процессов, которые получат полное развитие в период классический. Уже в архаике проявились все важнейшие тенденции, характерные для зрелого искусства Древней Греции.

На руинах микенских городов, уничтоженных дорическими племенами-завоевателями, возникала новая культура. На смену дворцам и крепостям пришли многочисленные сакральные сооружения. Олимпийским богам, их прекрасным статуям следовало воздвигнуть более величественные и роскошные жилища, чем старым примитивным идолам. Светское строительство отступило на второй план.

Греческая архитектура начала эпохи архаики сохранила форму мегарона, излюбленную в микенский период. Мегарон, дом властителя, стал обителью бога, святилищем. Но строительный материал остался все тот же: дерево и глина. Светские постройки, также прямоугольной формы, были непрочными и очень скромными, напоминали мазанки из тростника и глины. Все достижения греческой архитектуры того времени, конструктивные и декоративные, связаны со строительством храмов. Предположительно в VIII в. до н. э. выявились два художественных направления в архитектуре: дорическое и ионийское. Дорическое отличалось стремлением к монументальности, серьезности, «мужественности», совершенству пропорций. В направлении ионийском ценились, напротив, легкость, изящество, прихотливость линий. Понятие «дорическое» и «ионийское» не полностью совпадают с географической областью распространения обоих стилей: не раз дорические постройки можно встретить на ионийской территории, и наоборот.

Столь характерная для архитектора греческого храма колонна, несомненно, ведет свое происхождение от микенского деревянного столба. Меняется лишь форма опоры, когда дерево постепенно вытесняется камнем. Микенский столб сужался книзу, дорическая колонна — кверху. Подобно тому как, заимствуя семитский алфавит, греки отказались от тех букв, которые им были не нужны, колонна микенская была лишена всех декоративных элементов, превратившись в стройную и строгую колонну дорического ордера. Дорическая колонна имеет конструктивные, тектонические, а не украшательские функции; в самых первых греческих святилищах эпохи архаики колонны были еще деревянными. План сакрального сооружения включал в себя главную часть, поделенную на нефы рядами колонн, и передний зал. В отличие от более поздних греческих храмов ранние не имели колоннады, идущей по всему периметру здания. Только окрепнув и разбогатев в результате великих колонизаций, греческие города-государства оказались в состоянии осуществить подлинный переворот в сакральной архитектуре, которая из глиняно-деревянной стала каменной. Появившиеся незадолго до этого деревянные колоннады мало-помалу заменялись на каменные. Правда, еще во II в. н. э. в храме Геры в Олимпии греческий писатель Павсаний видел деревянную колонну. В истории строительства трех последовательно сменявших один другой храмов Геры в Олимпии можно проследить все перемены в архитектурных стилях греков: так, старейшая из этих построек колоннады еще не имеет.

Древнейшие дорические перистили — сооружения, обнесенные со всех сторон колоннадой, — отличались значительным превышением длины над шириной, т. е. вытянутостью в длину. Храм Аполлона в Сиракузах, относящийся к старейшим дорическим сакральным постройкам, имеет по 17 колонн при боковых стенах и только 6 с фасада. Другая особенность этого стиля — большая величина диаметра колонн, стоящих к тому же близко одна к другой, что создавало впечатление тяжеловесной монументальности и серьезности всего облика здания. Дальнейшее развитие дорического стиля привело к изменению этих пропорций, и в первую очередь соотношения диаметра колонны и ее высоты. В архаическом храме в Коринфе (около 540 г. до н. э.) соотношение диаметра и высоты составляет 1:4,06, в афинских Пропилеях V в. до н. э. — 1:5,6, а в святилище в Немее (около 330 г. до н. э.) — уже 1:6,5. Колонны становились тоньше и стройнее, что меняло и общий вид сооружения. Не осталось неизменным и соотношение длины и ширины перистиля. Тип архаического храма, где количество колонн у фасада и у боковой стены соотносилось между собой как 6:17 (в Сиракузах) или 6:15 (в Коринфе), в классической греческой архитектуре уже не встречается. Утверждается правило, по которому боковая стена должна была иметь двойное число колонн по сравнению с фасадом плюс еще одну. В результате храм Зевса в Олимпии и афинский Гефестиейон демонстрируют соотношение 6:13, а афинский Парфенон — 8:17. Менялось также количество внутренних нефов, вообще планировка помещений внутри храма. Развитие дорического стиля шло ко все более совершенным пропорциям, архитектурной гармонии.

Одновременно с дорическим менялся и ионийский стиль, стремящийся к все большей декоративности и пышности, в чем, несомненно, сказались влияния Востока. Здесь колонна выступает не только как опора, как элемент тектонический, но и как элемент декоративный. Ионийских святилищ того времени сохранилось очень мало, но достаточно взглянуть на храм Дидимайон в Милете, чтобы убедиться в различии обоих стилей. Передний зал уходит гораздо дальше, в глубь святилища, чем в постройках дорического стиля, и поделен на нефы тремя рядами колонн, образующих настоящий «лес из колонн». Строгой, геометрически правильной дорической капители соответствует здесь капитель ионийская, с завитками — волютами, каменным орнаментом в виде листьев пальмы или лотоса, валиками, служившими опорой архитраву — широкой нижней балке, покоившейся непосредственно на капители колонны. Заметные различия есть и в форме самих колонн. Дорическая вырастает словно дерево из земли, прямо из стилобата — площадки, на которой она стоит. Ионийская колонна имеет сложный цоколь. Углубления на ионийской колонне тоньше и богаче, чем на дорической.

Об ионийских храмах эпохи архаики мы знаем больше из античной литературы: слишком много их было уничтожено. Так, во всем греческом мире славилось святилище Артемиды в Эфесе, воздвигнутое критянином Херсифроном и его сыном Метагеном, а несколько веков спустя, в 356 г. до н. э., сожженное недоброй памяти Геростратом. От руки персов погиб храм Геры на Самосе, построенный Ройком и Феодором по заказу тирана Поликрата. Лишь реконструкция позволяет нам сегодня представить себе и милетский Дидимайон. Небольшие по размеру сооружения этого стиля сохранились лучше; среди них выделяется легкая и изящная сокровищница жителей острова Сифнос, возведенная из блестящего паросского мрамора в Дельфах около 525 г. до н. э., многоцветная, с кариатидами на антах — выступах продольных стен здания, ограждавших вход. Заметим, кстати: созерцая сегодня руины дорических и ионийских святынь, мы как бы забываем, что здания эти были покрыты росписями, отличались богатой полихромией. Древняя Греция была мраморной, но отнюдь не только сверкающей белизной, как иногда думают. Шедевры античной архитектуры блистали всем разноцветьем красок — красной, голубой, золотой, зеленой, — залитые ярко сияющим солнцем юга.

Старейшими памятниками греческой скульптуры были фигурки из бронзы, терракоты и слоновой кости, в которых видно стремление как можно точнее передать анатомическое строение человеческого тела. Это стремление отразилось и в фигурных росписях керамики. В начале эпохи архаики, в первый период колонизации, греки, познакомившись с искусством Востока, изменили под его влиянием свое художественное видение, создав новый стиль, ориентализирующий. С конца VIII по конец VII в. до н. э. в мелкой пластике сложились все те типы скульптуры, которые были восприняты позднее пластикой монументальной. Как в архитектуре, так и в скульптуре выявились два направления в творчестве: дорическое и ионийское.

С конца VII в. до н. э. вместе с монументализацией архитектуры возникла и монументальная пластика. В областях дорических славились скульптурные школы в Аргосе и Коринфе, на ионийских землях — островные школы на Наксосе и Паросе, а также милетская в Малой Азии. В дальнейшем сформировалась и школа аттическая. Хотя основные типы статуй, пластических изображений сложились еще в предшествующий период, новые общественные вкусы и запросы, потребности в монументальной, свободно размещенной и декоративной скульптуре, применение новых материалов (камень и бронза) и новых инструментов ставили перед мастерами нелегкие задачи.

В монументальных мраморных статуях эпохи архаики бросаются в глаза черты условности в изображении, заставляющие вспомнить искусство древнего Египта. Таковы статуи Клеобиса и Битона, предназначенные для святилища Аполлона в Дельфах и вышедшие из-под резца Полимеда из Аргоса (начало VI в. до н. э.). Это так называемые куросы («юноши»), издавна именуемые также архаическими Аполлонами. До нашего времени дошло несколько десятков таких статуй. К наиболее известным принадлежит, например, стоящая мраморная фигура юноши, получившая название «Аполлон из Тенеи». На устах его играет характерная для скульптуры той поры условная «архаическая улыбка», глаза широко распахнуты, навыкате, руки опущены, сжаты в кулаки. Принцип фронтальности изображения соблюден в полной мере. В «Аполлоне из Тенеи» можно увидеть черты стиля, не встречающиеся позднее в классической греческой скульптуре. Голова, рот, нос и глаза фигуры живут как бы сами по себе. К концу эпохи архаики мастера добились поразительного умения создавать детали, очень выразительные фрагменты статуй, прежде всего рук и головы. Точность и изысканность в изображении частей фигуры у скульпторов архаики намного выше, чем у мастеров классического периода, однако статуи воспринимаются расчлененно, лишены гармонии, цельности.

Интересно, что древнейшие статуи женщин, как, например, Гера с Самоса (580—570-е годы до н. э.), происходят именно из ионийских областей. Ионийцы не проявляли большого внимания к пропорциям человеческого тела, но заботились о плавности очертаний, мягкой трактовке драпировок. Этой направленности художественных предпочтений лучше всего отвечало изображение женских фигур в длинных, ниспадающих одеждах. Но и в ионийской скульптуре, как и в дорической, развитие идет от жестко неподвижных, абстрактно-геометрических форм к свободным и естественным. Большой известностью пользовалась ионийская школа на Хиосе: много веков спустя римский писатель Плиний Старший (I в. н. э.) перечислил несколько имен знаменитых хиосских ваятелей, включая целую семью мастеров: Меласа, его сына Микиада и внука Архерма, а затем уже его сыновей Афениса и Бупала. Самым выдающимся из них был, по всей видимости, Архерм, который, по преданию, первым попытался изобразить богиню победы Никэ в полете. Но с задачей этой он не справился: тело богини было представлено фронтально, а ноги даны как бы сбоку.

Хотя ни одно произведение скульптуры этого периода мы не можем уверенно приписать тому или иному мастеру, но о деятельности, например, островных школ позволяет судить пластика, украшающая сокровищницу сифнийцев в Дельфах. Нет ничего удивительного в том, что скульптура получила такое развитие именно на островах Эгейского моря. Решающим здесь оказалось открытие богатейших залежей мрамора, особенно на острове Парос: паросский мрамор поддается тончайшей обработке, что давало возможность передать все изгибы фигуры, завитки волос, складки одежды.

В правление Писистратидов ионийские скульпторы распространили свою деятельность и на Афины: островные влияния хорошо заметны в аттической пластике того времени. Однако аттическая скульптура отличается некоторой суровостью: исчезают искусно «завитые» резцом локоны, в осанке фигур появляется необычная торжественность, прихотливые драпировки сменяются простыми линиями ниспадающих одеяний. Постепенно Афины стали играть в пластическом искусстве Греции все более видную роль. Статуи девушек, коры, в Афинах, из паросского и пентеликонского мрамора, еще напоминают островную скульптуру: они полны изящества и грации, головы украшены локонами, сами статуи богато расцвечены многими красками; в то же время в их фигурах видны серьезность и достоинство, столь характерные для искусства Аттики. Эта величественность аттической скульптуры второй половины VI в. до н. э. отличала ее от декоративной ионийской пластики и от сурового консервативного стиля дорического искусства. Признаки аттической школы проявились весьма наглядно в изображениях Афины и царя Тесея, украшающих мраморные плиты с барельефами на фронтонах — метопы афинской сокровищницы в Дельфах. Если фигура «Аполлона из Тенеи» представлена фронтально, статично, в условной позе, причем акцент сделан на руках и ногах статуи, то, например, у Геракла на метопе афинской сокровищницы сильнее подчеркнуты мышцы, вся мускулатура героя, а сама фигура представлена в движении и хорошо уравновешена.

Постепенно исчезает и условная «архаическая улыбка». Бронзовый «Аполлон из Пьомбино» (начало V в. до н. э.) — уже не просто стройный юноша, но бог. Перед нами — нарождавшийся классический идеал телесной и духовной красоты, который находит свое отражение в те же десятилетия в вазовых росписях. Архаический стиль разрушается, уступая место классике.

Греческая архаическая живопись мало представлена в современных музеях, если не считать нескольких памятников расписных глиняных табличек — «пи́накес» и немногих других памятников. Стенной росписи тогда, вероятнее всего, не было. Доряне, разрушив микенские дворцы, уничтожили, вместе с ними и фресковую живопись, достигшую такого расцвета в древних Микенах. На развалинах дворцов и крепостей началась новая, более скромная и простая жизнь. Гомер, говоря о дворцах властителей-современников, нигде не упоминает о фресках. Конечно, это вовсе не значит, будто греки утратили вкус к цвету, краскам. Вспомним хотя бы полихромию, украшавшую храмы и скульптуру. Другое свидетельство сохранявшейся любви к краскам — росписи керамики, рисующие перед нами богатую картину повседневного бытия обитателей Эллады.

Формы сосудов столь же различны, как и их функции. Наряду с кратерами для смешения вина, пифосами и амфорами для хранения оливкового масла, вина и зерна были флаконы для благовоний, тарелки, большие блюда. Великолепные панафинейские амфоры вручали победителю на играх, стройные лекифы ставили на могилы. Так керамика сопровождала человека на его жизненном пути, была с ним и в часы триумфа, и после кончины.

Микенский протогеометрический стиль живописи был вытеснен стилем геометрическим: любовь к строгим, геометрическим формам характерна, как мы знаем, для дорической культуры. В рамках этого стиля можно выделить также множество локальных вариантов. Лучшими, самыми яркими образцами геометрического стиля являются дипилонские надгробные вазы, найденные в значительном количестве в Дипилоне в Афинах. Вся их поверхность покрыта росписями. Орнамент играет не только роль декоративного элемента — он призван подчеркнуть тектонические, конструктивные особенности сосуда, тесно связан с его формой. Поверхность сосудов разделена на декоративные пояса, образованные геометрическими узорами: треугольниками, меандрами, звездами или другими фигурами. Иногда можно встретить сцены из жизни людей, исполненные также в геометрическом стиле и гармонирующие с остальной орнаментикой. Сцены на вазах переносят нас в мир гомеровских героев: плывут по морю двухрядные суда со множеством гребцов, идет жестокая битва у кораблей, происходят пышные похороны героя, бьются кулачные бойцы, состязаются танцоры и музыканты.

Геометрический стиль с его примитивностью и некоторой суровостью форм не мог удержаться надолго. Вскоре он перестал удовлетворять греков, познакомившихся в VII в. до н. э. с богатым, изобилующим фантазией восточным искусством. Образы львов, грифонов, химер, других крылатых существ, а также пальм и лотосов наполняют собой воображение греческих мастеров, создавших искусство ориентализирующего стиля. Насколько сильны были чары Востока, показывают так называемые протокоринфские сосуды, прежде всего нарядные пузатые бутыли — арибаллы и, напротив, стройные флаконы — алабастроны, орнаментированные листьями пальмы и лотоса или изображениями животных. Еще ближе к восточному милетский стиль: памятники его, украшенные «звериным» орнаментом, необычайно напоминают восточные ткани. Важнейшие центры гончарного производства располагались в VII в. до н. э. на Мелосе и Крите, в Навкратисе и на Кикладских островах. Различают аттический и беотийский ориентализирующие стили.

Примерно на рубеже VII—VI вв. до н. э. греческая вазовая живопись начала освобождаться от влияний Древнего Востока. Вазы все меньше походили на восточные диваны, а орнаментальные пояса с изображением геометрических фигур и животных уступили место сценам из повседневной жизни людей. Открытие человека, его обыденных занятий и развлечений — главная тенденция художественного творчества эллинов в VI в. до н. э. Правда, в некоторых центрах ориентализирующий стиль сохранился дольше, но победа была уже на стороне нового стиля — чернофигурного. Наибольшего развития он достиг в Халкиде и в Афинах, где традиции полихромной керамической росписи были решительно прерваны. Отказ от полихромии сосудов с острова Мелос или протокоринфских — первая победа суровой, величественной, исполненной строгого достоинства Аттики над сверкающей разноцветными красками старой Ионией. Наряду с аттическим сложились и другие локальные варианты чернофигурного стиля: понтийский, клазоменский, эритрейский.

Известно более 40 имен художников, известны некоторые характерные признаки керамики, вышедшей из той или иной гончарной мастерской греческого мира. Знатокам керамики имена Софила, Клития, Эрготима, Никосфена, Эксекия или Андокида говорят очень многое. Чернофигурный стиль выдвигает на передний план человека и миф. Сцены из греческой мифологии покрывают всю поверхность большого аттического кратера — «вазы Франсуа», изготовленной Клитием и Эрготимом. Ахилл и Аякс, играющие в кости, украшают собой великолепную амфору мастера Эксекия (примерно 530—525 гг. до н. э.), справедливо названную жемчужиной архаического искусства.

Приблизительно в середине VI в. до н. э. была открыта техника краснофигурной росписи. Вместо черных фигур на светлом фоне стали изображать светлые фигуры на темном фоне. Для аттической керамики это имело решающее значение. Краснофигурная техника давала художнику намного больше возможностей, чем прежняя, чернофигурная, позволяя, например, тщательнее разрабатывать анатомическое строение тела, мускулатуру, драпировки. Можно было добиваться большей индивидуализации персонажей — вместо старого схематизма чернофигурной росписи. Эпоха расцвета краснофигурной керамики длилась примерно с 530 по 475 г. до н. э.; наряду с ней в течение всего V в. до н. э. продолжала существовать и керамика чернофигурная, но роль ее была, скорее, второстепенной. Из известных мастеров краснофигурной живописи стоит упомянуть двух завзятых соперников, Эвтимида и Эвфрония. Об их соперничестве говорит надпись на одной из ваз: «Расписывал это Эвтимид, сын Полия, так, как еще не расписывал Эвфроний». Назовем также Панетия и Дурида, отличавшихся превосходной техникой рисунка и декоративной, хотя и несколько монотонной композицией. С гончарного круга Гиерона сошло также немало шедевров краснофигурной керамики, в том числе знаменитая своей красотой «берлинская ваза», представляющая неистовые пляски в честь бога Диониса. На других вазах помимо сцен из мифологии и гомеровского эпоса («Гектор, примеряющий доспехи», «Корабль Одиссея, плывущий мимо острова Сирен», «Тесей на дне морском у Амфитриты» и т. п.) запечатлены повседневные занятия и развлечения древних эллинов. Мы видим юношей, упражняющихся в палестре, мастерскую ремесленника, школу, веселый пир, флейтисток и танцовщиц, любовные сцены. Стремление к реализму в изображении, к гармонии между росписями и формой сосуда делает керамику именно этого периода, а не периода классического особенно ценной в глазах знатоков искусства, а историкам позволяет добыть уникальные сведения о жизни людей в то далекое время.

Источник: Куманецкий К. История культуры Древней Греции и Рима: Пер. с пол. — М.: Высш шк., 1990. — 351 с.: ил. — Пер. изд.: К. Kumaniecki. Historia kultury starozytnej Grecji i Rzymu. Panstwowe Wydawnictwo Naukowe. Polska. Warszawa, 1964.
Чтобы сообщить об опечатке, выделите ее и нажмите Ctrl+Enter.
Журнал Labyrinthos - история и культура древнего мира
Код баннера: