«Не знать, что случилось до твоего рождения — значит всегда оставаться ребенком. В самом деле, что такое жизнь человека, если память о древних событиях не связывает ее с жизнью наших предков?»
Марк Туллий Цицерон, «Оратор»
история древнего мира
И. С. Свенцицкая, А. Б. Ковельман

История древнего мира. Под ред. И. М. Дьяконова

Восточные провинции Римской империи

 

1. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ВОСТОЧНЫХ ПРОВИНЦИЙ1

 

Первые века существования Империи были временем экономического развития провинций, в том числе и восточных. Провинциалы постепенно приходили в себя после бесчисленных грабежей и разрушений, которыми сопровождались гражданские войны I в. до н. э. Во время этих войн особенно пострадали малоазийские провинции: так, после убийства Цезаря вожди республиканцев, готовясь к войне против триумвиров, собирали подати за десять лет вперед; те города, которые отказывались выполнить их требования, подвергались суровому наказанию, иногда полному разрушению (как, например, малоазийский город Ксанф). В I в. города снова отстраивались, упорядочилось взимание налогов, начали налаживаться общеимперские торговые связи. Второй век стал временем расцвета крупных городских центров: Эфеса, Милета, Смирны в Малой Азии, Антиохии в Сирии; снова возросло значение старых городов финикийского побережья, славившихся своими ремесленными изделиями. Египет был главным поставщиком хлеба и папируса, египетские ремесленники изготовляли тончайшую льняную ткань — виссон, которая пользовалась спросом по всей Империи. Александрия стала крупнейшим торговым портом Средиземноморья, через который шла торговля с Аравией, Индией и Китаем.

Основой сельского хозяйства восточных провинций продолжал оставаться труд земледельцев, организованных в общины. В императорских доменах, возникших в восточных провинциях благодаря покупкам, конфискациям, завещанию земель, существовали многочисленные общины, пользовавшиеся самоуправлением. Общины засвидетельствованы и на городской земле, и в имениях частных лиц. Никаких правовых различий между земледельцами, работавшими на разных категориях земель, не прослеживается: в отличие от эллинистического времени не существовало особой группы «императорских людей»: основным обозначением сельскохозяйственных работников было кометы (члены деревенской общины) или — более общее — земледельцы, сельские жители. Кроме общинников на земле работали арендаторы, переселенцы (пареки), также получавшие участки на условиях длительной аренды; в отдельных случаях применялся труд наемных работников. Рабы и вольноотпущенники применялись по большей части в аппарате управления имениями, а также наделялись участками земли.

Характерной чертой периода Империи было возникновение новых общин, т. е. объединений земледельцев, живших в одном имении (в том числе и переселенцев), или просто соседей, поселившихся рядом на частной или городской земле. Дошли совместные посвящения и постановления об оказании почестей, сделанные «живущими по соседству», «соседями» и т. п. В одной малоазийской надписи упоминается рабская фамилия, жившая в деревне, которая тоже приняла совместное постановление, копирующее почетные декреты деревень.

Общинные организации играли большую роль в сохранении крестьянства восточных провинций. Как ни быстро шел процесс разорения земледельцев в связи с налоговым гнетом, злоупотреблениями императорских чиновников, община тормозила этот процесс: члены ее коллективно производили работы, способствовавшие улучшению земледелия, в том числе и ирригационные, обрабатывали пустующие земли, совместно выступали против злоупотреблений чиновников (жалобы деревень из восточных провинций дошли до нашего времени). В ряде провинций сохранялся общинный фонд земель — это были прежде всего земли деревенских святилищ, которые могли сдаваться в аренду.

Для римских властей община была основной податной единицей, поэтому они признавали общинное самоуправление, что, в свою очередь, должно было способствовать укреплению общины.

Однако нельзя представлять идиллически жизнь земледельцев восточных провинций: денежная форма податей приводила к имущественному расслоению среди земледельцев, часть крестьян бросала свои общины и уходила в город или становилась арендаторами у крупных землевладельцев (они затем и образовали новые общины). Злоупотребления чиновников, особенно на государственной земле, были постоянны. В постановлении наместника Египта второй половины I в. н. э. говорится о жалобах земледельцев на незаконно введенные новые налоги, на незаконное заключение в долговые тюрьмы, на обогащение сборщиков налогов. В I в. центральная власть боролась с подобными злоупотреблониями, но при малейшем ослаблении этой власти вымогательства местных представителей аппарата управления возобновлялись с новой силой.

Городское население восточных провинций было достаточно пестрым по этническому и социальному составу. Для первых веков Империи характерна мобильность населения, особенно городского; посвятительные и надгробные надписи говорят о таких переселениях: в Македонии могли жить ремесленники и торговцы из Малой Азии, в Эфесе — скульпторы с островов Эгейского моря и из Карфагена; ремесленник из Карфагена оказался похороненным в Лионе. Иногда переселялись целыми семьями и оседали в новом месте надолго; иногда постоянно переезжали из города в город. На дорогах Империи можно было встретить разных людей, идущих пешком то в одном, то в другом направлении: ремесленники, купцы, площадные актеры, прорицатели, бродячие нищие философы-киники, которых особенно много появилось в первые века нашей эры.

В городском ремесле применялся труд рабов, но преобладающим был труд свободных ремесленников. Разоряющиеся земледельцы, ремесленники, переезжавшие из города в город в поисках более благоприятных условий работы, постоянно пополняли число свободных работников в крупных городских центрах. Начиная с I в. н. э. под влиянием знакомства с римскими коллегиями ремесленников в городах восточных провинций начинают появляться объединения ремесленников по профессиям. Ремесленные коллегии не занимались регулированием производства, они устраивали совместные празднества, у них были общие места для захоронений; были случаи, когда ремесленные коллегии организовывали выступления в защиту своих интересов. Наиболее известно выступление во II в. пекарей Эфеса, по поводу которого было принято специальное постановление римских властей: хлебопекам запрещалось собираться вместе, но в то же время предписывалось обязательно обеспечивать город хлебом. Беспорядки начались и среди строителей Пергама и изготовителей льна в киликийском городе Тарсе.

Кроме забастовок ремесленников, которые, по-видимому, выступали с конкретными требованиями, в восточных провинциях время от времени вспыхивали стихийные бунты, вызванные прежде всего нехваткой в городах хлеба. Эти бунты были направлены против богатых людей, которых обвиняли в утайке зерна в целях спекуляции.

Труд рабов применялся в самых различных отраслях, вплоть до городского аппарата управления, но наиболее массовым было использование рабского труда в рудниках и каменоломнях. Это была самая тяжелая работа: господа отправляли туда в качестве наказания непокорных рабов, государственные власти — повстанцев и людей, виновных в самых тяжелых преступлениях. Большое число рабов находилось в домах богатых людей в качестве слуг: обилие рабской прислуги было своего рода внешним показателем богатства. Положение рабов зависело от воли господина; восточные провинции дают нам примеры рабов, которые имели семьи, имущество и даже рабов (такие разбогатевшие рабы иногда приобретали семейные склепы для себя, своих потомков и рабов). Но, разумеется, таких рабов было меньшинство.

Для времени Империи характерен рост богатства отдельных людей (по большей части связанных с имперским аппаратом управления). Различие между огромными богатствами единиц и бедностью многих было еще более резким, чем в период эллинизма. Богатые люди часть своих средств жертвовали на «благодеяния» городу; размеры этих благодеяний позволяют судить о степени богатства того или иного лица. Так, например, житель г. Антиохии в Сирии некий Сосибий в I в. н. э. завещал своему родному городу сумму денег, на которую в течение пяти лет в городе должны были справляться массовые празднества, включавшие театральные представления и различные спортивные состязания. Многие богачи на свои средства устраивали празднества в честь императоров.

Среди богатых людей, выделявшихся из провинциалов, особое положение занимали и особую ненависть вызывали императорские вольноотпущенники, перед которыми трепетали не только бедные, но и богатые провинциалы. В I в. н. э. многие из этих вольноотпущенников составили себе состояние на доносах. Показательна история императорского вольноотпущенника Флавия Архиппа, действовавшего в малоазийском городе Прусе: он составил себе немалое богатство на доносах, а напуганные сограждане воздавали ему официальные почести. Даже когда он совершил подлог и был осужден по суду, то избежал наказания, обратившись к императору, и продолжал благоденствовать. В Египте в I в. доносчиков было так много, что наместник издал постановление об ответственности за ложные доносы, правда только после третьего недоказанного обвинения.

Таким образом, если в деревне происходило укрепление общинных отношений, то в городе на протяжении первых веков шел процесс разрушения традиционных социальных различий и связей. Рядом жили и работали люди разного этнического происхождения, между бедными и богатыми гражданами одного города пропасть была больше, чем между людьми различных народностей. Свободные бедняки могли заниматься трудом, которым раньше занимались только рабы, а некоторые рабы и вольноотпущенники оказывались выше свободных граждан. Однако, невзирая на этот распад, внешние формы полиса продолжали сохраняться в системе Империи.

 

2. ПОЛИС И ИМПЕРИЯ

 

В течение первого века нашей эры происходило постепенное включение полисов восточных провинций в систему Римской империи. Римляне не уничтожили полисного строя, наоборот, они опирались на самоуправляющиеся гражданские общины и даровали статус полиса множеству мелких поселений и объединений общин, которые в эллинистический период этого статуса не имели. Так, во II в. ряд малоазийских деревенских поселений были преобразованы в полисы, много маленьких городков начало чеканить в I-II вв. свою монету. Разумеется, самоуправление полисов было ограничено — и прямым контролем со стороны римских наместников, и изменениями внутри городского самоуправления. Во многих городах был введен римский принцип пополнения городского совета путем кооптации бывших должностных лиц, которая проводилась особыми должностными лицами. Даже там, где сохранялась демократическая традиция, как, например, в Афинах, должностные лица формально выбирались на народном собрании, список кандидатов представлялся советом по одному на каждое место. Должности занимались людьми из ограниченного круга семей. В течение II в. складывается наследственное сословие булевтов, т. е. людей, которые могли (или должны были) занимать места в городском совете.

Большую роль в городах восточных провинций играли поселившиеся там римляне. Они не входили в число граждан данного города, но могли иметь землю на его территории, образовывали землячества, которые (если считали нужным) могли принимать участие в полисных постановлениях (в этом случае в надписях сказано, что декреты приняты от имени демоса, совета и живущих в городе римлян). Римляне не приобретали гражданства в городах провинций, они не считались и метеками — они были просто римлянами, «господами римлянами», как сказано в одной надписи малоазийского города Стратопикеи. Само существование подобной группы «неграждан», занимавшей, по существу, более привилегированное положение, чем граждане, наносило удар по правовым различиям среди свободного населения города, сохранявшимся и в классический, и в эллинистический периоды.

Появление в городах римлян, раздачи римского гражданства полисной верхушке, переселения из города в город способствовали разрушению замкнутости гражданского коллектива. Уже в эллинистическое время практиковалось дарование гражданских прав жителям других городов в индивидуальном или даже общем порядке (когда граждане одного города становились потенциальными гражданами другого). В римский период эта практика была расширена: встречались люди, которые могли быть гражданами одновременно нескольких городов и даже занимать в них должность булевта (члена совета). В надписях упомянуты люди, которые были одновременно булевтами в трех, четырех и даже шести городах; вряд ли они могли выполнять реально свои обязанности, они были скорее своего рода «почетными» членами. Характерно, что такие люди, как правило, являлись и римскими гражданами (т. е. они или их предки получили за особые заслуги от римлян право гражданства).

Ко II в. н. э. большинство представителей городской верхушки имели римское гражданство, например богатейшая семья Юлия Полемиана, происходившая из Сард, но жившая в Эфесе, главном городе провинции Азия, Люций Эмилий Юнк, «благодетель» и гражданин финикийского города Триполиса, Авидии из сирийского города Кирры, Юлии Квадраты из Пергама и многие другие. Во II в. н. э. выходцы из восточных провинций заседают в римском сенате и занимают важные посты в центральном аппарате управления; например, Л. Юлий Юлиан из Пальмиры стал префектом претория при императоре Коммоде, а Авидий Кассий даже пытался (правда, неудачно) в конце II в. захватить императорский престол.

Однако получившие римское гражданство провинциалы продолжали быть связанными со своим городом: они занимали там разные почетные должности, жертвовали средства на украшение городов. Даже если они и не жили у себя на родине, они продолжали держать с ней связь через членов семей.

Помощь городам со стороны их граждан, занимавших важные посты в имперском управлении, не только обеспечивала им политическую поддержку на местах, эта помощь была связана с сохранением античной идеологии, все еще ориентированной на мировосприятие гражданина полиса. Даже став римскими сенаторами, эти люди — во всяком случае, в I-II вв.— ощущали связь со своей гражданской общиной, где находились могилы их предков, где жили их родственники и сограждане. Вне общинных корней человек древнего мира не мог чувствовать себя полноценным. Слава родного города придавала авторитет и им самим. Но поле деятельности даже этих влиятельных людей было ограничено. Все сколько-нибудь важные решения, касавшиеся внутригородской жизни, вплоть до разрешения на строительство бани или гимнасия, согласовывались с провинциальными властями, а порой и с самим императором. Полностью лишившись своей независимости, полисы стремились сохранить свою обособленность там, где это было возможно, в области культуры. На рубеже I-II вв. происходит своеобразное возрождение греческой культуры. Великая эллинская культура, которую почитали и сами властители римляне, позволяла грекоязычным подданным Империи сохранять чувство собственного достоинства, ощущение своей общности. Это возрождение проявлялось достаточно широко в культурной жизни городов — в произведениях литературы, в архитектуре отдельных зданий, культе греческих героев и философов, статуи которых украшали площади городов, в копировании статуй прославленных мастеров прошлого, в использовании сюжетов греческих мифов и трагедий в росписях и мозаиках, в возрождении местных празднеств. Можно сказать, что ориентация на культурное прошлое стала во II в. основным содержанием полисной идеологии, своего рода духовным противодействием нивелирующему давлению Империи.

Однако если вглядеться внимательно в эти формы проявления увлечения греческой культурой, то станет ясна их декоративность. В театрах все реже ставились великие греческие трагедии: их заменяли музыкально-танцевальные представления с использованием мифологических сюжетов. Сцены из греческих трагедий украшали саркофаги, но сюжеты эти часто никакого отношения к смерти и посмертному существованию не имели: они как бы подчеркивали принадлежность семьи умершего к кругу образованной элиты. Греческая мифология не имела уже для жителей восточных провинций религиозного смысла: сцены из мифов на рельефах и мозаиках в домах Финикии, Сирии, Северной Аравии были лишь декорациями, индивидуальные посвящения с просьбами и благодарениями ставились в этих районах местным восточным божествам.

Стремление сохранить полисные традиции при фактическом их умирании сказалось и в установлении в ряде городов культа абстрактных органов власти: Демоса, Совета; часто они почитались наряду с императором и Римским Сенатом, которому тоже ставились персонифицированные статуи. Подобные статуи не изображали конкретное народное собрание или конкретный совет, они являли собой некий символ, за которым уже не стояло реального содержания.

Гораздо более жизненными оказались в восточных провинциях те формы общественной и культурной жизни, которые позволяли воспринимать римское влияние. Во всех городах восточных провинций был установлен культ императора: ко II в. происходит объединение культа императора в большинстве городов с местными культами божеств-покровителей: в Эфесе император почитался вместе с Артемидой, в Милете — вместе с Аполлоном.

Большую роль во внутренней жизни городов играли объединения, обслуживавшие культ императора: если императоры настороженно относились к профессиональным коллегиям (так, Траян запретил в одном из малоазийских городов создание коллегии пожарных), то полуофициальные союзы «молодых», «старцев», которые организовывали праздники в честь императоров и одновременно устраивали местные состязания и празднества (обычно у таких союзов были свои гимнасии), властями поощрялись. Центром общественной жизни городов становятся гимнасии, которые, как правило, включали в себя бани римского типа и зал императорского культа.

Для всех городов римских провинций характерно включение римских элементов в их архитектурный облик: римская арка появляется и в финикийском Тире, и в Антиохии Сирийской, и в греческом Коринфе. Распространяются многоквартирные дома римского типа (они засвидетельствованы и в Малой Азии, и в Сирии, и в Палестине).

Римское влияние на уровне массовой культуры проявилось и в организации зрелищ. Как некогда после завоеваний Александра Македонского в городах Востока возводились театры (вплоть до Вавилона), так теперь повсюду строятся амфитеатры, распространяется увлечение гладиаторскими боями, травлей зверей, конскими состязаниями. Чаще всего бои гладиаторов и травлю зверей организовывали жрецы императорского культа, которые тем самым являлись как бы проводниками римского образа жизни, но для строительства амфитеатров привлекались и частные средства: известно, например, что в конце I в. богач Никерат дал средства на строительство амфитеатра в Лаодикее Фригийской.

Под римским влиянием менялось положение женщин в семье и обществе; распад коллективных полисных связей сопровождался распадом связей семейных. Знатные женщины вопреки традиции стремятся занять почетные должности (например, руководителей гимнасиев) и даже административные посты в городе. Увеличивается число разводов; в некрополях римского времени появляется много могильных памятников, поставленных «самому себе при жизни» (или самой себе), — по-видимому, эти люди потеряли связь со всеми родственниками. А в одном надгробии из малоазийского города Афродисия, поставленном при жизни владельца склепа, сказано, что в склепе может быть похоронена и его жена, если только она останется его женой... Женщины из низших слоев населения вынуждены были жить трудом своих рук: появляются упоминания одиноких женщин, занимающихся различной торговлей.

Итак, ни гражданская, ни семейная жизнь уже не соответствовала древним полисным традициям. Стремление восполнить разрушающуюся гражданскую солидарность, общность по родству приводило к распространению различных религиозных сообществ. В восточных провинциях возрождаются древние местные культы малоазийских и финикийских божеств, огромной популярностью пользуются всевозможные маги, знахари, почитатели подземных божеств. Среди архаических храмов и статуй греческих философов рядом с людьми, проводившими время в банях и амфитеатрах, жили люди, искавшие иных богов, иную мораль, иные формы объединений. Эти процессы будут подробнее рассмотрены в последующих лекциях; здесь же следует лишь отметить сложность и «многослойность» общественной и частной жизни городов восточных провинций, которая явилась следствием включения их в огромную централизованную Римскую державу.

 

3. РИМСКИЙ ЕГИПЕТ

 

«Теперь я хочу подробно рассказать о Египте, потому что в этой стране более диковинного и достопримечательного сравнительно со всеми странами... Небо в Египте иное... и река у них отличается иными свойствами... и нравы и обычаи египтян... противоположны нравам и обычаям остальных народов». Так писал «отец истории» Геродот в V в. до н. э., так склонен думать и современный историк, изучающий жизнь долины Нила в римский период. Развитие Египта не похоже на развитие Италии или Греции: ведь исходная точка совсем иная.

После падения республики римляне из граждан превращаются в подданных, республиканские добродетели теряют смысл, выборных магистратов сменяют чиновники. Иначе говоря, разлагается полис, коллектив граждан. Но в Египте всегда были чиновники, всегда была монархия, а вот полисов до римского завоевавания почти не было. Правда, Александр Македонский основал Александрию, великий город, однако как полис она внушает большие сомнения. Даже не вполне ясно, имелся ли там городской совет. За пределами же Александрии, Птолемаиды и Навкратиса лежала «тьма египетская», область абсолютной «негражданственности». Почти три века, вплоть до гибели Клеопатры от укуса аспида.

Птолемеи прекрасно обходились без гражданских общин. Были, конечно, города — центры номов (они назывались метрополиями). Но это не города в античном смысле, а лишь большие деревни (без городских советов, народных собраний, выборных магистров и т. п.).

При римлянах полисные, античные начала внедряются в долину Нила. Рушится царское хозяйство, побеждает частная собственность на землю. Разбогатевшие собственники переезжают в метрополии. Здесь их ждет городской комфорт: улицы застраиваются банями, гимнасиями. Роль банщиков, мелочных торговцев выполняют бывшие крестьяне. Город притягивает и их. В 202 г. метрополии получают городские советы, а в IV в. становятся полисами по всей форме. Народ Оксиринха и Мемфиса голосует, выбирает пританов, оглашает воздух приветственными криками: «Слава полиса, первый гражданин, патриот, любитель равенства» и т. д.

Конечно, Египет остается придатком казны. Египетским хлебом кормят столицу Империи. Август запретил сенаторам и виднейшим всадникам приезжать в Египет без его разрешения, чтобы кто-нибудь, «захватив» эту провинцию, не мог прекратить снабжение Рима. Но забота о казне приобретает иной, «гражданственный» оттенок.

По мнению префекта (наместника), Египет должен «радостно служить процветанию и величайшему благоденствию нынешних времен». Нельзя силой принуждать к откупу налогов или аренде земли у государства, «ибо императорским суждениям соответствует, чтобы делами усердно занимались те, кто хочет этого и в состоянии принять их на себя». Ведь «немало повредило делам привлечение к ним многих неопытных людей, которым силой передавались откупа».

Тяжкая повинность изображается добровольным деянием, великой честью (ее можно поручить лишь тем, чей «образ жизни» проверен). Одновременно она — гражданский долг. «Никоим образом не дожидаясь принуждения со стороны сборщика», следует платить налоги, «ибо подобает, чтобы каждый со всем усердием выполнял долг преданности». Уклоняющийся же «позорно нарушает замышленное для спасения всего Египта». Полисная формула единства общего блага с частным сменяет в документах благо царской казны».

Египет сделался частью мирового полиса — Римской империи. Его жители — граждане мирового полиса (космополиса) — «космополиты». Ведь и им, как и всем прочим, было предоставлено римское гражданство по эдикту Каракаллы (212 г.).

Чиновники из царских слуг превратились в полисных магистратов. В птолемеевские времена проситель молил о справедливости как о милости. Теперь он указывает чиновнику его обязанности: «Дело дука — наказывать осмелившихся на такое», «Быть стратегом — значит управлять, и запрещать, и возвещать правду, и бить, и наносить удары, и бичевать свободных людей, как рабов». Даже императору определяют его «должность» — «дурных подвергать наказаниям, добрым же воздавать по заслугам».

Последняя фраза — вариант знаменитой формулы римского права: «каждому свое», формулы, гарантировавшей равенство перед законом, неизвестное восточной деспотии, где воля царя решала все. Эта же формула призвана была определять продвижение в должности. Проситель требовал повысить его «за труды» и вообще назначать лишь тех, которые, «усердно показывая свое послушание, сами кажутся заслуживающими благодеяний», а не тех, кто пользуется протекцией. Во времена Птолемеев подобные претензии нельзя даже себе представить.

Конечно, префекты, дуки и стратеги лишь играли роль «слуг народа». Но большинство чиновников действительно перестали быть чиновниками, превратившись в литургов. Литургией афиняне некогда называли общественные повинности, обременявшие богатейших граждан. Афинские литурги строили за свой счет корабли, оплачивали услуги артистов и т. п. Египетские литурги при римлянах собирают налоги, следят за состоянием каналов и дамб, надзирают за порядком. Любое упущение они компенсируют собственным имуществом. Так что, если Римская империя успешно «бюрократизировалась», то Римский Египет не менее успешно «дебюрократизировался». Место чиновников, получающих жалованье и прочие доходы, заняли несчастные жертвы псевдогражданского устройства, не имевшие никакого отношения к процветающей бюрократии фараоновского или птолемеевского образца.

Интересно, что даже в интимном кругу эти жертвы пытались носить маску выборных магистратов, исполняющих свой долг. В IV в. некий Гелиодор желал Теофану «исполняться радости» за сыновей, «чтобы здравствовали они и исполняли должное, заботясь как о личных делах, так и о литургиях».

На Западе все это может показаться разложением и извращением полисных начал. Но в Египте нечему было разлагаться и нечего было извращать.

Обратимся к «корпоративному движению» I в. н. э. На Западе коллегии «маленьких людей» явились из разложения полиса. Погребальные союзы, профессиональные братства заменили утраченное полисное единство. В Египте — все наоборот. При Птолемеях было лишь единство кнута; теперь, с I в., маленькие люди входят во вкус корпоративных форм общежития. «Собравшись вместе, нижеподписавшиеся мужи тебтюнисские, "освобожденные"2 поместья Тиберия Клавдия Цезаря Августа Германика императора, решили общим мнением (так! — А. К.) избрать одного из них, мужа наилучшего, Крониона, сына Герода, председателем на один год» — такой удивительный документ (устав корпорации) родился, например, в деревне Тебтюнис в 43 г. н. э.

За греческой внешностью сквозит, конечно, египетская сущность. Многие корпорации брали на себя взнос подати своих членов и связывали их круговой порукой. Такой порядок приносил выгоду государству, но и маленькие люди обретали некоторую автономию, возможность противиться слишком ретивым чиновникам, подавать прошения и т. п.

И корпорации, и частная собственность, и новые полисы приближали Египет к псевдогражданскому обществу. Не обесценивает ли приставка «псевдо» весь процесс? Как нам представляется, речь не может идти о чем-то внешнем и искусственном. Во-первых, сдвинулась основа — социально-экономические отношения. На место царского хозяйства стала частная собственность, вырос слой средних рабовладельцев античного типа. Во-вторых, изменилось сознание масс. Оно стало псевдогражданским: с претензией на достоинство гражданина и с комплексом ущербности от неполноты и фальши этого достоинства.

Верхушка общества — александрийцы поняли свое гражданство как привилегию. Кто не гражданин Александрии, тот варвар, низшее существо. «Вы считаете меня, братья, подобным какому-то варвару или бесчеловечному египтянину»,— негодовал александриец в письме. «Все египтяне — тупы (бесчувственны)»,— заключал другой. Обычаи египетских крестьян противны «культурному (полисному) образу жизни» — таково общее мнение, которого не было прежде, когда «полисный образ жизни» не так ценился. Римляне поддерживали снобизм элиты. Они построили целую лестницу привилегий. Житель метрополии платил подушную подать в половинном размере, гражданин Александрии не платил вовсе. Египетский крестьянин нес все издержки.

Новое «гражданское сознание» александрийцев обращалось и против императора, если тот нарушал права полиса или уставы космополиса. Некогда александрийцы бунтовали против Птолемеев, но не забрасывали их памфлетами. Теперь бунт переносится в духовную сферу. Ко II-III вв. относятся «Акты языческих мучеников», названные так по аналогии с «Актами христианских мучеников». Герои этих сочинений — александрийские гимнасиархи, прочие знатные. Они предстоят суду императора-тирана (Нерона, Веспасиана и др.). В их речах пафос Демосфена сливается с теориями стоиков и неопифагорейцев: «Я полагаю, ты от родителей наслышан о моей службе отечеству», «Отчизна отождествляется не только с Империей, но и с государем» и т. п.

В царстве Птолемеев человек числил себя по тому или иному ведомству (клерух, царский земледелец, ремесленник царских мастерских, жрец и т. п.). Теперь возникают микрогруппы, целые сословия, объединенные равенством этических понятий, культуры, поведения. Само собой, в основе такого деления лежат имущество, социальное положение, ценз.

Наверху — «почтеннейшие», «вышестоящие», «порядочные» люди. Достаточно узнать из письма о некоем Андромахе, что он «друг порядочных людей». Этим сказано все о его «чувствительности», «человечности», «культурном образе жизни». Психологию «почтеннейших» раскрывают бытовые письма. Здесь многословные жалобы на дурное здоровье, бедность и «наготу», похвала собственной нравственности и самоуничижение. В семье наблюдается полный разлад: дочери упрекают отцов, сыновья не слушают матерей.

Семейные отношения птолемеевской эпохи — традиционные и деловые. Никто не требовал любви и не упрекал в ее недостатке. Теперь каждый спешит объявить себя любящим, брата своего — недостойным любви, а саму любовь — подвигом терпения и непротивления злому. «Ты показал мне своим письмом... что ненавидишь меня. Бог знает, как я от души люблю и почитаю тебя, словно брата моего»; «В ответ на призыв, о брат, примирись со мной... ты не относился ко мне как к брату... но я отношусь к тебе как очень почтительный брат»,— читаем в письмах.

Повиновение родителям стало нравственным подвигом, тяжелейшей проблемой: «Знай, что я провел уже 14 лет, служа родителям твоим, — пишет брат брату, — и не был наглецом»; «Ибо я, служа, подвергаюсь поношению»; «Трудом радуйте госпожу нашу мать». Аналогичная проблема — повиновение слуги господину. Раб начал сознавать себя рабом, а господин — требовать от него чуть ли не гражданского служения. Плохого слугу обвиняли в измене, хорошего — представляли ангелом во плоти.

Психологию низших и средних слоев легче увидеть в жалобах и прошениях. Прежде их авторы называли себя царскими земледельцами, клерухами, жрецами. Теперь они единодушно представляются «умеренными». (Вновь афинская маска на римском Египте.) Умеренные — любимый термин Демосфена и Аристотеля, называвших так зажиточных крестьян и торговцев. Умеренность — важнейшая философская добродетель эллинов. В прошениях же это слово обозначает и бедность, и смирение, и философское самоограничение одновременно.

«Твое, о господин гегемон, покровительство обычно простирается на всех, в особенности же на нас, людей умеренных и живущих добродетельно», «Пожалей меня, умеренного», — возглашают жалобщики. Враги «умеренных» — «сильные» (динаты). Они тиранят бедных и слабых.

В груди динатов нет страха перед судилищем, страха божьего, страха перед начальством. Силу свою они считают сильнее закона. Напротив, умеренные исполнены страха и безупречны в несении повинностей. Сильные презирают бедность и кротость. Умеренные кротки, избегают судиться и спорить, отстраняются от карьеры и суеты. Они ведут уединенный земледельческий образ жизни. Сильные же суетны, любят судиться, посещать рынки, городские советы.

Классовое сознание пробуждается в лоне античной философии и риторики. О таком сознании нельзя было и помыслить в птолемеевские времена. Сословная принадлежность определялась традицией, царем. Она не имела моральной ценности. Клерух ничем не лучше и не хуже царского земледельца — таким сделал его царь. При римлянах сословие — моральное понятие, достоинство человека. «Умеренные», «почтеннейшие» — все они гордились своим кругом, презирая всех остальных людей.

Государство не осталось в стороне от пробуждения сословных чувств. Конституции императоров содержат латинские эквиваленты греческих имен новых сословий и групп: «почтеннейшие» — honestiores, «сильные» — potentiores, «умеренные» — humiliores. Здесь названия имеют юридический смысл. К почтеннейшим принадлежат сенаторы, всадники и городская верхушка, к humiliores (смиренным) — плебс. Первые освобождены от телесных наказаний, вторые — нет. Императоры защищают «незлобивое и мирное сельское простодушие» от притеснений сильных. Иногда же они переходят на точку зрения почтеннейших и выражаются их языком. Например, Каракалла в 215 г. приказал изгнать из Александрии всех египтян, в особенности же крестьян, которые «своей многочисленностью и бесполезностью будоражат город». Узнать же крестьян можно по обычаям, «противным культурному образу жизни».

Что первично и что вторично? Конституции императоров черпали в массовом сознании или массовое сознание повторяло общие места императорской демагогии? Вероятно, оба процесса имели место. Еще раз отметим: происшедшие перемены не были верхушечными, не сводились к смене вывески — гражданское общество вместо деспотии. Весь облик социальных слоев Египта обновился, прежде всего облик «средних классов». Они уже не состояли на службе, не были чиновниками и клерухами. В качестве граждан новых полисов, свободных землевладельцев эти люди могли размышлять, рефлектировать, выбирать место в жизни.

Возьмем, например, отношение к труду и службе. Христианство ставит себе в заслугу целую революцию в трудовой этике. Устами апостола Павла оно провозгласило: «Кто не хочет трудиться, тот и не ешь». Как далеко это от презрения античного грека (Аристотеля, например) к человеку, «живущему на положении ремесленника или поденщика». Но Египет знал революцию совсем иного рода. При Птолемеях все просто обязаны были трудиться. Чиновники «денно и нощно» заботились о производстве работ. Клерухи регулярно бросали свой надел ради царской службы. Крестьяне сеяли то, что им было приказано. Вопрос о презрении к труду на античный манер просто не стоял.

С крушением царского хозяйства каждый должен был сам выбирать позицию: трудиться или жить «как птицы небесные». Тут-то и заполняются письма бесчисленными поучениями и сентенциями: «Пусть Лукий работает и живет из жалования своего... не чванится, но работает», «Да прилепится чадо твое к трудам своим», «Не позволяй ему чваниться», «Позаботься, господин брат, чтобы собственную честь и чужую охранять и беречь как брат и как труженик и не терпеть других, не обращающих никакого внимания...»

Начав думать и размышлять, люди обратились к философии. Прежде философствовали профессионалы. Птолемеи содержали Александрийский мусейон («храм Муз»), где ученые мужи продолжали традиции Аристотеля, хотя более в сфере точных наук, чем в философии как таковой. При римлянах философия буквально выходит на улицы египетских городов. Бродячие философы — киники поучают зевак. Лощеные риторы услаждают аудиторию смесью всех доктрин. Наступило время массового дилетантизма — и в поэзии (отставные солдаты пишут стишки и высекают их на камне), и особенно в «любомудрии».

Со II в. н. э. письма и прошения египтян меняют свой характер. Исчезают их краткость и деловитость, зато пышным цветом расцветает риторика. Сентенции, поучения, риторические фигуры переходят из папируса в папирус. Что же случилось во II в., через полтора столетия после римского завоевания? Во всей Империи развилось широкое культурное движение — вторая софистика. Она получила имя от первой софистики (V в. до н. э.) и являла собой как бы бегство в прошлое. Воскресла аттическая речь, старые авторы были у всех на устах. Обращением к эллинскому наследию император Адриан и другие деятели II в. пытались затормозить кризис античной цивилизации, законсервировать старые устои. Но парадоксальным образом софистика готовила новое. Она вульгаризировала Платона и Аристотеля, наплодила общие места, штампы, ходячие истины. В риторизованном виде философия стала доступна широким слоям. Точнее, сами эти слои сделали риторику способом повседневного философствования, критического восприятия жизни.

Итак, римское завоевание принесло в Египет не кризис полиса, не распад античных порядков, но «псевдогражданское общество», гораздо более близкое к античному образцу, чем царство Птолемеев. Насколько оригинален такой путь? Различие с Италией налицо, но столь же явно сходство с восточными провинциями Империи. Конечно, в Сирии и Азии полисов всегда было больше, чем в долине Нила. Но полисы эти со времен эллинизма зависели от царей. Падение республики в Риме не могло превратить антиохийцев из граждан в подданных, не могло лишить их гражданских чувств. Скорее наоборот, включение в Империю давало чувство нового гражданства, причастности к римской судьбе. Во времена эллинизма антиохиец был гражданином Антиохии, но не гражданином царства Селевкидов, столицей которого являлась Антиохия. При римлянах он — и гражданин своего полиса (Антиохии), и гражданин космополиса (Римской империи). Это новое понятие гражданства перешло затем в Византию, сделав ее жителей народом ромеев (римлян), гражданами единого государства.

Уникальность Египта — уникальность чистого опыта. Здесь в идеально беспримесной форме осуществлялись тенденции римского Востока первых веков нашей эры.

 

  • 1. Разделы 1-2 написаны И. С. Свенцицкой, раздел 3 — А. Б. Ковельманом.
  • 2. «Освобожденные» от какой-то не вполне понятной нам повинности.
Источник: История древнего мира. Под ред. И.М. Дьяконова, В.Д. Нероновой, И.С. Свенцицкой. Изд. 3-е, исправленное и дополненное. М.: Наука. Главная ред. вост. лит. издательства, 1989. [Кн.3]. Упадок древних обществ. Отв. ред. В.Д. Неронова. — 407 с. с карт.
Чтобы сообщить об опечатке, выделите ее и нажмите Ctrl+Enter.
Журнал Labyrinthos - история и культура древнего мира
Код баннера: