«Не знать, что случилось до твоего рождения — значит всегда оставаться ребенком. В самом деле, что такое жизнь человека, если память о древних событиях не связывает ее с жизнью наших предков?»
Марк Туллий Цицерон, «Оратор»
история древнего мира
Винничук Л.

Люди, нравы и обычаи Древней Греции и Рима

Природа и человек

...Некоторые... утверждают, что ничто не происходит случайно, но для всего, возникновение чего мы приписываем самопроизвольности или случаю, имеется определенная причина. ...Природа есть причина... Искусство в одних случаях завершает то, что природа не в состоянии завершить, в других же подражает ей.

Аристотель. Физика, II, 4, 195, 38; II, 8, 199а

 

Осваивая природу и приспосабливая ее элементы к собственным нуждам, древний человек неустанно занимался мелиорацией. В одних местах он веками боролся с избытком грунтовых вод, в других, ощущая нехватку влаги, собственным умом и руками должен был «поправлять» окружающую среду — снабжать водой засушливые области. Отражение этого давнего явления мы найдем в античных мифах: Геракл, которому предстояло очистить конюшни царя Авгия, справился с этой задачей против ожидания быстро. Изменив соответствующим образом направление течения реки Пеней в Элиде, он повернул ее потоки к загрязненным авгиевым конюшням. Такой метод часто применяли при мелиорации в отдельных районах.

Первой подтверждаемой историческими источниками попыткой осушить заболоченные земли, осуществленной к тому же с мыслью об охране природы, были работы в окрестностях города Орхомен в Беотии. Расположенное по соседству озеро Копаис (100 м над уровнем моря) регулярно выходило из берегов и затопляло округу. Хотя по естественным подземным каналам оно обычно сбрасывало часть своих вод в море, однако осенью, при обильных атмосферных осадках, озеро становилось опасным для прилегающих земель, да и для здоровья людей: вода заливала обширные площади, образуя малярийные болота. Со временем, по мере того как сами каналы зарастали илом, озеро переполнялось и опасность росла. Первую попытку регулировать сток воды жители областей, которым грозила опасность, предприняли уже во второй половине II тысячелетия до н. э., начав очищать от ила естественные каналы и строить дополнительные, искусственные. Сохранившиеся вещественные памятники — остатки стен, плотин и каналов — свидетельствуют, что работы по расчистке старых и созданию новых каналов продолжались и в V—IV вв. до н. э. В IV в. этими работами руководил Кратет из Халкиды, инженер великого Александра Македонского.

С именем философа Эмпедокла из Агригента связано строительство запруд и регулирование стока воды в Селинунте на острове Сицилия в середине V в. до н. э.: в дельтах протекающих там рек стали возникать топкие, болотистые участки, отравлявшие воздух всей округи. Застоявшуюся воду отвели в русло другой реки. Подобные работы не раз возобновлялись в течение столетий: так, например, меры по регулированию стока небольшой реки Илисс в Аттике, принятые впервые в том же V веке до н. э., вновь и вновь осуществлялись вплоть до римских времен, до эпохи правления императора Адриана. Для защиты и спасения построек, сооруженных на болотистых землях или подмываемых грунтовыми водами или даже дождевой водой, прокладывали каналы, применяли дренажные трубы и т. п. Достаточно упомянуть отвод избыточной дождевой воды, заливавшей беговые дорожки в Олимпии, в реку Алфей по долговременному каналу шириной от 0,50 до 0,62 м и глубиной от 0,44 до 0,67 м. Эти работы также были проведены в классической Греции V в. до н. э.

Другим видом мелиорации было обеспечение водой засушливых областей. И снова обратимся к мифам: Арголида стала орошаемым плодородным краем благодаря стараниям Даная, а Аттическую и Фиванскую равнины снабдил водой Кекроп, один из первых царей Аттики, при котором, как гласит миф, Афина и Посейдон оспаривали друг у друга верховную власть над его страной. Вошедшая в поговорку счастливая Аркадия была обязана красотой и зеленью своих садов первому царю Аргоса Инаху и его сыну, которые провели там в свое время необходимые ирригационные работы.

Если обратиться к фактам историческим, то стоит вспомнить о том, что, по сообщению Геродота, во второй половине VII в. до н. э. греческие колонисты с острова Фера путем строительства оросительных каналов превратили окрестности Киренаики в Африке в плодородный, богатый урожаями край. Благодаря упорному труду людей область Пентаполис (так называемое Пятиградье: Береника, Арсиноя, Птолемаида, Аполлония и Кирена) в Африке была в древности сплошным цветущим садом, сегодня эти земли поглощены пустыней.

В Коринфе же обнаружено археологами сооружение в форме нескольких водосборников, от них отходил главный канал, из которого вода распределялась далее по многочисленным малым каналам. В IV и III вв. до н. э. практиковали также орошение земель дождевой водой, накапливаемой в каналах и водосборниках.

Ни в том, ни в другом типе мелиоративных работ греки не видели какого-либо нарушения прав природы или оскорбления богов. Однако действия, которые могли бы свидетельствовать о том, что человек в своей гордыне осмелился равнять себя с бессмертными, расценивались как святотатство и навлекали на совершившего их кару богов. Строительство мостов, облегчавших человеческое общение, было необходимым, но поступок персидского царя Ксеркса, перебросившего в военных целях мост через Геллеспонт, вызывал тревогу как дерзостное посягательство на весь установленный свыше миропорядок. Последовавшее за этим поражение персов объясняли гневом богов, мстящих за надменный вызов их всевластию и могуществу. Именно такое понимание событий нашло выражение в трагедии Эсхила:

 

Хор:

Вторглось войско в страну соседей,
Что на том берегу пролива Геллы
Афамантиды, канатом плоты связав,
Морю взвалив на шею
Тяжким ярмом крепкозданный мост.

* * *

Атосса:

...Он (Ксеркс. — Прим. пер.) двумя путями шел.

Тень Дария:

Как такая тьма пехоты переправиться смогла?

Атосса:

Мост навел, чтоб через волны Геллы посуху пройти.

Тень Дария:

Неужели умудрился Боспор мощный запереть?

Атосса:

Умудрился. Демон, видно, дело сделать пособил.

* * *

Тень Дария:

О, как быстро подтвердилось предсказанье! Сына Зевс
Предреченною судьбою покарал. А я-то мнил,
Что еще не скоро боги волю выполнят свою...
Зевс пред близкими моими распахнул колодец бед,
Сын же мой, того не видя, юной дерзостью блеснул:
Геллеспонта ток священный, божий Бо́спора поток,
Он связать решил цепями, как строптивого раба,
И, ярмом оков железных преградив теченью путь,
Многочисленному войску путь широкий проложил.
В слепоте тщеславья, смертный, он с богами и самим
Посейдоном вздумал спорить.

 

Эсхил. Персы, 67—70, 720—724, 739—750

 

Грек Эсхил вложил здесь в уста персидского царя Дария мысль, важную для всего античного мировоззрения: любое посягательство на права природы — права богов — несет людям грозную опасность. Боги отделили Европу от Азии проливом: нельзя вмешиваться в их неведомые для смертных замыслы и связывать искусственно то, что они разделили. Однако подобный запрет сковывал хозяйственную деятельность и вообще развитие культурного народа. И греки переступали суровый запрет, преодолевали страх перед всемогуществом бессмертных олимпийцев и не раз отваживались нарушать их суверенные права, «улучшая» свою среду обитания. Так же поступали и римляне, опираясь прежде всего на накопленные греками опыт и навыки.

Достаточно вспомнить об инициативе Плиния Младшего, который, будучи наместником Вифинии, думал о развитии в провинции водных коммуникаций, что также требовало «поправить природу». «В области никомедийцев, — сообщает он императору Траяну, — есть очень большое озеро: мрамор, плоды, дрова, строительные материалы дешево и без большого труда доставляют по нему на судах до самой дороги; оттуда же с большим трудом и еще большими издержками довозят их в телегах до моря...» Замыслив построить канал, Плиний докладывает императору: «Эта работа требует множества рук, но их, конечно, хватит: и в деревнях здесь много людей, а в городе еще больше. Можно твердо надеяться, что все очень охотно приступят к делу, выгодному для всех. Остается тебе прислать... нивелировщика или архитектора, который бы тщательно исследовал, выше ли это озеро, чем море. Здешние знатоки утверждают, что оно выше на сорок локтей. Я в этих самых местах нашел канал, вырытый еще царем (одним из царей Вифинии, правивших до 75 г. до н. э. — Прим. пер.), неизвестно только, для стока ли влаги с окружающих полей или для соединения озера с рекой. Он недокончен... И я горячо желаю, чтобы ты довел до конца то, что только начали цари» (Письма Плиния Младшего, X, 41, 2—5). Добавим, что проект заинтересовал Траяна, и он ответил: «Озеро это может соблазнить нас, и мы захотим соединить его с морем. Надо только тщательно исследовать, не стечет ли оно целиком, если устроить спуск к морю: надо установить, сколько воды оно получает и откуда» (Там же, 42).

История с каналом в Вифинии имела продолжение, показывающее, как искусны и опытны были римляне к началу II в. н. э. в строительстве ирригационных сооружений и какое внимание уделяли этому имперские власти. Спустя некоторое время Плиний Младший пишет Траяну: «Ты, владыка, очень предусмотрительно боялся, как бы озеро, соединившись с рекой, а через нее с морем, не стекло в него. Мне кажется, я, находясь на месте, нашел, каким образом избежать этой опасности.

Озеро можно подвести к самой реке с помощью канала, но не спускать его в реку, а оставить своего рода водораздел, который будет одновременно и удерживать воду в озере, и отделять его от реки. (...) Через эту промежуточную полосу земли будет легко переправить в реку грузы, подвезенные по каналу. Сделаем так в случае необходимости, хотя я надеюсь, что необходимости не будет. Само озеро достаточно глубоко; из него в противоположную сторону вытекает речка; если ее запрудить и повернуть, куда мы хотим, то она, без всякого ущерба для озера, вольет в него столько воды, сколько сейчас из него уносит. Кроме того, пространство, где будут прокапывать канал, прорезают ручьи, и если их тщательно соединить, они восполнят то, что отдаст озеро. Если даже решено будет провести канал дальше, сузить его и, спустив до уровня моря, вывести его не в реку, а в самое море, то море своим прибоем сохранит и удержит в озере всю воду, которая будет из него уходить. Но если бы даже природа места не предоставила нам ни одной из этих возможностей, то было бы просто задержать течение с помощью шлюзов». Из ответного письма Траяна мы узнаём, что в Риме остались очень довольны предусмотрительностью, изобретательностью и практическим усердием своего наместника (Там же, 61, 62).

Чем завершились хлопоты Плиния Младшего, так заботившегося о нуждах местного населения, нам не известно, нет даже сведений о последних годах жизни и деятельности вифинского наместника. Других упоминаний о предполагавшемся строительстве канала в переписке Плиния с Траяном мы не находим.

 

ВОДА НА СЛУЖБЕ ЧЕЛОВЕКА

 

Фалес... утверждал, что начало всего — вода (потому он и заявлял, что земля находится на воде); к этому предположению он, быть может, пришел, видя, что пища всех существ влажная и что само тепло возникает из влаги и ею живет...

Аристотель. Метафизика, I, 3, 983 b, 20—24

 

Вода — для утоления жажды, для ведения хозяйства, для лечения — не всегда была легкодоступным даром природы или богов, источником бесплатной выгоды, как пишет Витрувий. Вода не давалась древним в руки сама, а, напротив, часто несла им бедствия и гибель. Не удивительно, что греки с их анимизмом, олицетворением и одушевлением сил природы считали покровителями и властителями воды Океана и Фетиду, а сами воды — реки, моря, родники — заселяли в своем воображении божест-вами-хранителями. В источниках должны были обитать нимфы — наяды, в морских глубинах царили тритоны и иные морские божества. Всем им греки приносили богатые жертвы, благодаря за ценный дар, каким была вода, или стараясь умилостивить таинственные силы, способные предохранить смертных от тех опасностей, которыми грозила слепая стихия. Зато распределение воды, обеспечение ею засушливых областей, использование ее для различных нужд — все это было уже делом самих людей, плодом их мысли и физических усилий.

Ни памятники археологии, ни тем более письменные источники не позволяют установить, когда были впервые изобретены и начали применяться способы доставки воды тем, кто в ней нуждался, — для питья, для приготовления пищи, в домашнем и сельском хозяйстве и во многих других сферах жизни. Греческие философы были совершенно правы, утверждая, что люди получили возможность пользоваться этим ценнейшим даром природы еще в далекие, незапамятные времена.

Первоначально речь шла, по-видимому, о простейших долговременных водосборниках или о колодцах.

Выбор того или иного приспособления для снабжения людей водой зависел от местных гидрографических условий. Многие реки в Греции — горные или предгорные, с быстрым течением. В ряде областей были, а иногда существуют и поныне знаменитые источники, в периоды сильной засухи иссякающие, — с этим явлением связано немало древнегреческих мифов. Крупные поймы, места, затопляемые при разливах, соседствуют с районами, где для орошения служит только дождевая вода. Поэтому-то устойчивое водоснабжение было для греков проблемой весьма нелегкой. Одна из древнейших форм накопления и сбора воды — устройство гротов, оборудование источников, защищенных от загрязнения. Устроенные таким образом, подземные родники напоминали колодцы. На твердых, каменистых землях жители, боясь в случае вражеской осады оказаться отрезанными от источников воды, выдалбливали в камне ступенчатые желобы, доходившие до того места, где находились водоносные слои. Вода же, вытекавшая из расщелин в скалах, поступала по специальным штольням, вырубленным в камне каналам. По ним вода попадала в водосборник, оборудованный в виде небольшой постройки; перед ней располагалась площадка, а под ней — канал, выводящий избыток накопленной воды. Подобное сооружение, восходящее к VII—VI вв. до н. э., было обнаружено, например, в Коринфе, где оно несло на себе следы позднейшей перестройки в римскую эпоху.

Выявить источник воды и оборудовать доступ к нему значило решить лишь половину задачи. Не менее важна была проблема транспортировки, доставки воды потребителям. Поначалу ее приходилось просто носить, зачастую издалека, и эту работу выполняли главным образом рабы. Иногда привозили сразу большой запас воды в объемистых кувшинах. Создавали также огороженные бассейны с углублениями, откуда легко было черпать воду. Использовали и дождевую воду, собирая ее в приспособленные для этого цистерны: они имели два уровня — с одного вода стекала на другой, где накапливалась и сохранялась. Прежде чем вошли в обиход такого рода водосборники, греки черпали дождевую воду просто из скальных впадин и выемок.

В строительстве колодцев также происходили прогрессивные изменения: колодцы становились все глубже, достигая подчас более чем 30-метровой глубины. Они были облицованы камнем, а начиная с III в. до н. э. их обносили стеной из тесаных плит. Воду из колодцев черпали вручную, сосудом, к которому была привязана веревка. В классическую эпоху был уже известен колодезный журавль, а в период эллинизма стали пользоваться и вращающимся валом-катушкой. Можно с полным правом утверждать, что люди античного мира знали уже все виды колодцев, какие встречаются и сегодня.

Понятно, что копание колодцев, выдалбливание каменных шахт и желобов считались работами тяжелейшими и весьма опасными. Этот труд был близок к труду горняка, рудокопа, но был, пожалуй, еще более тяжелым, ведь человек, строивший колодец, был крайне стеснен в своих движениях и должен был сам пробивать себе дорогу вглубь, вырубая в стенах шахты каменные уступы, служившие ему ступеньками при возвращении на поверхность.

На основе многочисленных каналов, в том числе подземных, и в самой Греции, и на островах возникали первые водопроводы. Однако подлинно великим достижением древних в этой области явились римские акведуки.

«Из всего существующего, очевидно, нет ничего столь же необходимого для употребления, как вода, потому что... без воды ни животных, ни какой бы то ни было пищи не может ни появиться, ни сохраниться, ни образоваться. Поэтому надо искать и выбирать источники с большой внимательностью и заботливостью к человеческому здоровью» (Витрувий. Об архитектуре, VIII, 3, 28).

Всю VIII книгу своего трактата Витрувий посвящает воде. Он рассматривает различные типы источников, горячих и холодных, серных, квасцовых, щелочных; рассказывает, как и где их находить; объясняет, как зависят свойства воды от особенностей почв, от уровня залегания водонасыщенных слоев; описывает и многочисленные способы ее добывания. Так, например, он советует выкопать на определенной глубине яму строго установленных размеров и положить в нее перед заходом солнца медный или свинцовый ковш или таз. Приготовленный сосуд надо смазать изнутри маслом и положить вверх дном, а отверстие ямы закрыть тростником и ветками и засыпать сверху землей. На другой день яму открывают, «и если в сосуде окажутся капельки и он запотеет, значит в этом месте имеется вода» (Там же, VIII, 1, 4). Наряду со способами отыскания воды римский инженер сообщает и о различных приемах испытания и проверки качества воды в источнике — годится ли она для питья и не содержит ли каких-либо примесей, опасных для здоровья людей (Там же, VIII, 4).

Не менее важен был, конечно, и вопрос о доставке воды. Витрувий не только указывает, как проводят воду от источников в города: «по протокам посредством выложенных камнем каналов, или по свинцовым трубам, или же по трубам из обожженной глины», — но и подробно рассказывает, как именно устроить каналы и трубопроводы. Он останавливается и на конкретных условиях, при каких следует применять тот или иной из описанных им способов, и на том, какие инженерные требования надо соблюдать при организации водоснабжения. Так, он подчеркивает прежде всего, что стены, цистерны и водосборники должны быть прочными и надежными. Описанные им типы водопроводов могли быть созданы лишь при наличии доступных источников. «Если же нет источников, откуда бы нам провести воду, необходимо рыть колодцы. Рытье же колодцев не следует производить безрассудно, но надо с большим умением и проницательностью принимать в соображение природные основы вещей, ибо в земле содержится множество разнородных веществ...» Витрувий предупреждает также об опасностях, грозящих тем, кто копает колодцы: «...неудержимые токи воздуха, которые проходят тяжелой струей по скважистым порам земли... наталкиваясь на копающих людей, природною силой испарений спирают в их ноздрях жизненное дыхание. От этого те, которые не убегают скорей оттуда, там погибают. Чтобы иметь способ избежать этого, надо поступать так: опустить вниз зажженный светильник, и если он продолжает гореть, можно спускаться безопасно; если же свет потухнет от силы испарения, тогда справа и слева от колодца надо прокопать вытяжные ямы; таким образом испарения рассеются из вытяжных ям, как через ноздри» (Там же, VIII, 6).

Автор трактата называет целый ряд особенно ценных источников, причем не только в Италии, но и в других странах. По его мнению, вода всякого горячего источника целебна, «потому что, переварившись в особых веществах, она приобретает особую полезную силу. Так, серные источники исцеляют болезни жил, разгорячая их и выжигая из тела своим жаром худые соки. Квасцовые помогают при параличе и других болезнях, расслабляющих члены, вливая тепло через открытые поры, противодействуют охлаждению противоположной ему силою жара и этим неуклонно восстанавливают прежнее действие членов тела. Вода же источников, содержащих горячую смолу, выпиваемая как слабительное, обычно излечивает внутренние болезни тела» (Там же, VIII, 3, 4).

Напротив, в местах добычи золота, серебра, железа, меди, свинца и других металлов воды хотя и много, но она нездоровая, вызывает «судороги или подагру». «Бывает еще такого рода вода, на поверхности которой ...плавает какой-то налет, напоминающий по оттенку пурпуровое стекло». Такую воду никто не пьет, но берут ее для мытья и иных надобностей, пьют же из колодцев, избегая вредного действия местных источников. Далее следует увлекательный рассказ о разных реках, озерах и источниках, чья вода обладает теми или иными уникальными свойствами. Это и «соленая» река Гимер на острове Сицилия, и «масляные» озера в Индии и Эфиопии, и ядовитые источники в Террацине и Фессалии: ни скот, ни дикие звери к ним не приближаются, а люди, неосторожно пившие из них, погибали, так что еще в древности Нептунов источник в Террацине пришлось засыпать. Витрувий упоминает немало и других ядовитых родников. «...В Македонии, в том месте, где похоронен Еврипид, по правую и по левую руку от его надгробного памятника, стекаются воедино два ручья; у одного из них любят отдыхать и закусывать путники ради прекрасного качества воды, к ручью же по другую сторону памятника не подходит никто, потому что, говорят, вода его смертоносна». И в самой Италии, «на Корнетовом поле у Кампанской дороги есть роща с родником, у которого видны валяющиеся кости птиц, ящериц и других пресмыкающихся» (Там же, VIII, 3, 5—17).

Витрувий собрал в своем обширном труде множество интересных сведений, относящихся и к весьма отдаленным от Рима областям и странам. «Например, в Пафлагонии есть один такого рода источник, пьющие из которого и без вина становятся пьяными». В Аркадии же, напротив, из некоей пещеры вытекает вода, «делающая пьющих ее трезвенниками». От воды на острове Кишнии люди теряют разум, а от воды в Тарсе и Магнесии обретают превосходные певческие голоса. Упомянут в трактате и удивительный родник в Сузах — главном городе Персии: утолившие жажду у этого родника теряли зубы. «Там написана эпиграмма, смысл которой тот, что вода эта превосходна для мытья, но если ее выпить, то зубы выпадут из десен». В этой надписи на камне, эпиграмме, были такие греческие стихи:

 

Путник, ты видишь родник, во влаге которого руки
    Может омыть человек, не повредивши себе, 
Если ж водой от струи его светлой ты жаждешь напиться,
    То лишь губами ее, к ней наклонившись, вберешь — 
Тотчас же выпадут все изо рта твои на землю зубы, 
    Осиротелой навек челюсть оставив тебе.

                                      Там же, VIII, 3, 20—24

 

Рассказ этот интересен еще и тем, что сообщает нам о существовании уже в древности предупреждающих знаков, предостерегавших путников о грозившей им опасности.

Отмеченные Витрувием принципы обеспечения водой городов составляли основу строительства великолепных, прославленных римских акведуков. Акведуки поражали современников и потомков не только своей бесперебойной и весьма эффективной работой, но и своими размерами, прочностью и надежностью сооружений. Кроме того, поскольку римляне располагали водопроводы на высоких аркадах, знаменитые акведуки становились также важным декоративным элементом, украшая город и его окрестности, по которым они проходили. Прочность их поистине поразительна: некоторые из них, как, например, Аква Марциа (144—140 гг. до н. э.), Аква Вирго (20 г. до н. э.) и более поздний Аква Траяна (111 г. н. э.), действуют и сегодня. Первый водопровод, Аква Аппиа, был построен в 312 г. до н. э., второй, Анио Ветус, — сорок лет спустя, а всего их было создано в Риме с конца IV в. до н. э. до начала II в. н. э. десять. Не ограничиваясь возведением впечатляющих акведуков в столице государства, римляне закладывали ту же систему водоснабжения и в провинциях: в Галлии, Испании, Малой Азии. Те из акведуков, которые сохранились там до нашего времени, свидетельствуют о высоком мастерстве древнеримских архитекторов и строителей.

Римский акведук в Таррако (ныне Таррагона, Испания).
Римский акведук в Таррако (ныне Таррагона, Испания).

Но если вспомнить, каких огромных усилий требовало даже копание простейшего колодца, то нетрудно себе представить, сколько рабочих рук необходимо было привлечь для строительства акведуков, тянувшихся иногда на десятки километров. Едва ли можно после этого согласиться с мнением Витрувия, будто «вода доставляет приятную пользу, потому что достается даром» (Там же, VIII, введение). За воду древние платили очень дорого: напряжением сил всего общества и даже — цена наивысшая — человеческими жизнями.

 

ОГОНЬ — ДАР ПРОМЕТЕЯ

 

Власть:
Пора, Гефест, исполнить, что наказано
Тебе отцом, и святотатца этого
К скалистым здешним кручам крепко-накрепко
Железными цепями приковать навек.
Твою ведь гордость, силу всех ремесел — огонь
Похитил он для смертных...

* * *

Прометей:
...Я в ярме беды томлюсь
Из-за того, что людям оказал почет.
В стволе нартека искру огнеродную
Тайком унес я: всех искусств учителем
Она для смертных стала и началом благ.

 

Эсхил. Прометей прикованный, 3—8, 107—III

 

В своих длинных монологах в трагедии Эсхила Прометей перечисляет множество благодеяний, совершенных им ради всех смертных. Он раскрыл им тайны всех наук и искусств. Показал, как строить дома из кирпичей. Обучил плотницкому делу. Дал великое умение считать и писать. Первым впряг тяглый скот в ярмо. Научил, как заставить коней повиноваться вознице. Первым построил парусный корабль. Научил изготовлять лекарства. Раскрыл людям тайны недр, показал, как добывать железо, медь, серебро и золото.

Но ни один из этих даров Прометея человечеству не вызвал беспокойства у бессмертных богов. Лишь «дар огня» обрек мятежного титана на тяжкие муки. В тепле и свете огня нуждались и все другие «человеческие искусства». Именно этот украденный пламень осветил людям их путь, путь прогресса, вступив на который они приблизились к божественному всемогуществу.

Сначала открытый очаг, костер, а затем печь давали древним тепло и свет. В повседневной жизни пользовались очагом «стационарным», сооруженным из камня и глины по соседству с домом, на дворе, где он служил также кухней. Настоящим достижением было создание «печек» переносных, жаровен, согревавших дом изнутри. Это были сосуды из терракоты, обожженной глины, самых разных форм и размеров — поначалу, как обычно, очень простые, со временем же им стали придавать более изысканные формы или украшать пластическим орнаментом. Они напоминали горшок с двумя ручками, круглую чашу на подставке или на трех ножках, могли иметь также форму перевернутой шляпы с полями, с одной длинной рукояткой. В дальнейшем подставки для терракотовых «печек» стали делать высокие и изящные — они не только помогали обогреть весь дом, но и украшали его. Еще через некоторое время добавились отверстия для выгребания золы и для создания воздушной тяги.

Центральное отопление применяли прежде всего в гимнасиях для нагревания воды в бассейнах. Отопительные приборы менялись, совершенствовались, но в основе своей они всегда состояли из жаровни, связанного с ней «гипокаустона», над которым располагалась некая емкость с водой, предназначенной для нагревания, и из труб — по ним горячая вода подавалась в бассейн. Позднее появилась и труба, через которую выходил дым от жаровни.

В эллинистическую эпоху центральное отопление стали устраивать и в частных домах. Начиная с этого времени центральное отопление входит в обиход греков, хотя местная традиция сохранила воспоминание о том, что уже в VI в. до н. э. некий Феодор должен был установить подобную отопительную систему в знаменитом храме Дианы в Эфесе. В Олимпии при гимнасии III в. до н. э. обнаружены бани с центральным отоплением, датируемые II—I веками до н. э. Было бы неправильно поэтому приписывать введение такого способа отопления римлянам, ведь его знали уже греки, а в самих римских банях устройство для нагрева воды состояло из тех же элементов, какие применялись в свое время в Греции. Разумеется, римляне внесли немало изменений и усовершенствований, но все же первооткрывателями здесь были не они.

Пытаясь отыскать дорогу в темноте, люди издавна пользовались лучинами, расщепляя толстые ветки смолистых деревьев, например сосны. В классический период истории Греции вошли в употребление факелы, изготовленные из прутьев, пропитанных смолой, дегтем или воском и связанных между собой. Их вставляли в металлические трубки или просто скрепляли металлическими кольцами. Иногда такой факел помещали в сосуд в форме кубка, так что все вместе это напоминало нынешнюю свечу в подсвечнике. Тогда же получили широкое распространение и лампады, главным образом терракотовые; их заправляли маслом, чаще всего оливковым, изредка также касторовым, а иногда и нефтью. Фитиль делали из растительных волокон, из льна. В Египте для этих целей использовался и папирус.

Были также лампады железные, оловянные, реже бронзовые — все они стоили дорого. Светильники же из драгоценных металлов — серебра, даже золота, — известные уже в эгейскую, крито-микенскую эпоху, были, естественно, предметами роскоши и должны были свидетельствовать о немалом богатстве их владельцев.

 

СТИХИЙНЫЕ БЕДСТВИЯ, КАТАСТРОФЫ

 

Нужно посылать душу навстречу всему и думать не о том, что случается обычно, а о том, что может случиться. (...) Сколько городов в Азии, сколько в Ахайе рушилось от одного землетрясенья? Сколько поглощено их в Сирии, в Македонии? Сколько раз опустошало Кипр это бедствие? (...) Так воспрянем духом перед лицом всего случайного, и что бы ни произошло, будем знать: беда не так велика, как гласят о ней слухи. Выгорел богатый город, украшенье провинции... Но когда-нибудь время изгладит даже следы всех тех городов, о величье и благородстве которых мы слышим теперь.

Сенека. Нравственные письма к Луцилию, XCI, 4, 9—10

 

С давних пор пыталась человеческая мысль предотвращать стихийные бедствия или по крайней мере ослабить разрушительное действие сил природы, но задача эта становилась все труднее: губительной мощи природы помогала подчас сама же человеческая мысль — носительница прогресса...

Сегодня уже можно предвидеть землетрясения, предотвратить же их, обуздать стихию люди пока еще не в состоянии. Между тем землетрясения были и остаются страшнейшим из бедствий. Древние не раз пробовали объяснить это явление, но вынуждены были ограничиваться его описаниями. Не обошел его молчанием и Плиний Старший в своем труде «Естественная история»: «Землетрясения случаются разные и вызывают удивительные последствия: тут обвалились стены, там их поглотила глубокая трещина, в одном месте выброшены громадные камни, в другом потекли реки, иногда выбивается огонь или забьют горячие ключи, в ином месте вспять повернулось течение рек. Этому предшествует и за этим следует ужасающий гул, подобный то звериному рыку, то мычанию, то крику человека, то грохочущим ударам оружия — в зависимости от свойств вещества, на которое наталкиваются воздушные токи, и от формы впадин или желобов, через которые они проходят, свистя в теснине, звуча глухо в изгибах, отражаясь от жесткого, клокоча в сырых местах, бушуя в стоячих водах, яростно обрушиваясь на твердые преграды. (...) Никогда не бывает, что земля просто один раз пошатнется, но она дрожит и колеблется. Иногда остается открытая трещина, показывающая, что она поглотила, иногда же она скрывает это в себе, плотно сжав пасть и так набрасывая землю на прежнее место, что не найдешь никаких следов происшествия, а ведь зачастую целые города бывали поглощены и целую полосу обработанных нив всасывала в себя земля. Особенно подвержены землетрясениям приморские области, да и гористые не избавлены от этого бедствия.

Как я разузнал, в Альпах и Апеннинах не раз происходили землетрясения, причем осенью и весной земля содрогается чаще... (...) Кроме того, ночью это бывает чаще, чем среди бела дня. Самые же крупные землетрясения случаются рано поутру или поздно вечером, а особенно частые — незадолго перед рассветом, днем же — около полудня» (Плиний Старший. Естественная история, II, 193—195).

Плиний не приводит конкретных случаев землетрясений и, упоминая об Альпах и Апеннинах, не называет никаких других территорий, пострадавших от этого несчастья. Между тем в I в. н. э. произошло крупное землетрясение в Азии, весть о котором облетела весь античный мир и произвела сильнейшее впечатление на современников.

Бедствие это постигло Азию в 17 г. н. э., когда в Риме правил император Тиберий. О событии этом рассказывает в своих «Анналах» Тацит: «В том же году были разрушены землетрясением двенадцать густонаселенных городов Азии, и так как это произошло ночью, бедствие оказалось еще неожиданнее и тяжелее. Не было спасения и в обычном в таких случаях бегстве на открытое место, ибо разверзшаяся земля поглощала бегущих. Рассказывают, что осели высочайшие горы; вспучилось то, что дотоле было равниной; среди развалин полыхали огни. Больше всего пострадали жители Сард, и они же удостоились наибольших милостей со стороны Цезаря (Тиберия.— Прим. пер.), ибо он пообещал им десять миллионов сестерциев и на пять лет освободил от всех платежей, которые они вносили в государственное казначейство или в казну императора. Жители Магнесии... чей город пострадал почти так же, как Сарды, получили сходное вспомоществование. Было принято постановление освободить на тот же срок от уплаты податей жителей Темна, Филадельфии, Эги...» (Анналы, II, 47).

Вулканы — вот еще одна вечно таящаяся в глубине земных недр и коварно подстерегающая смертных опасность. Это те самые «грозные кузницы Гефеста», где циклопы ковали молнии, чтобы великий громовержец Зевс мог потом метать их в непокорных. Греки мысленно помещали эти кузницы в глубине сицилийской Этны, но таинственные мастерские бога огня могли бы быть символом всех спящих вулканов.

 

Был в зеленой тени винограда недавно Везувий,
    Сок благородной лозы полнил здесь пьяную кадь;
Эти нагория Вакх любил больше Нисы холмистой; 
    Здесь на горе хоровод резво сатиры вели.
Лакедемона милей места эти были Венере,
    И Геркулесовым здесь славен был именем дол. 
Все уничтожил огонь и засыпал пепел упылый... 
    Даже и боги такой мощи не рады своей.

                                    Марциал. Эпиграммы, IV, 44

 

Извержение Везувия в 79 г. н. э. имело страшные последствия, тем более страшные, что никто его не ожидал, не предчувствовал опасности от внешне мирного и спокойного, покрытого прекрасными виноградниками вулкана. Следы разрушений видны и сегодня. Геркуланум, Помпеи... Земля, открывающая археологам свое трагическое прошлое.

Светоний в биографии императора Тита ограничивается кратким извещением: «Его правления не миновали и стихийные бедствия: извержение Везувия в Кампании, пожар Рима, бушевавший три дня и три ночи, и моровая язва, какой никогда не бывало» (Божественный Тит, 8). Другим авторам мы обязаны более подробными сведениями о катастрофе 79 г. Особую ценность представляют свидетельства очевидца — Плиния Младшего. Они изложены им самим в его письмах к историку Тациту. Так как во время извержения вулкана погиб дядя Плиния, уже упоминавшийся нами ученый-энциклопедист Плиний Старший, то Тацит дважды просил своего друга рассказать ему как можно больше и об обстоятельствах гибели его дяди, и о его собственных впечатлениях о разыгравшейся трагедии.

Плиний Младший находился в то время вместе с матерью и дядей в Мизене. Вскоре после полудня они заметили некое облако, «необычное по величине и по виду». Никто не мог определить, откуда оно надвигается, лишь позднее оказалось, что от Везувия. Облако это приобрело форму сосны или скорее средиземноморской пинии, с раскинутыми во все стороны ветвями. Оно то росло, то опадало, местами оно было белого цвета, местами же черное от пыли и пепла, словно покрытое пятнами. Заинтересовавшись необычным явлением, Плиний Старший захотел понаблюдать его вблизи и даже пригласил племянника поехать вместе с ним. (К счастью для нас, тот был в этот момент увлечен другим делом и не поехал.) Ученый, который одновременно был местным префектом и командовал флотом, сел на корабль и приказал двигаться в сторону Везувия, откуда уже бежали охваченные ужасом люди.

«На суда уже падал пепел, и чем ближе они подъезжали, тем горячее и гуще; уже куски пемзы и черные обожженные обломки камней, уже внезапно отмель и берег, доступ к которому прегражден обвалом». Плиний Старший решил остановиться у своего знакомого в Стабиях, на противоположном берегу бухты. Там он застал настоящую панику и, желая успокоить всех своей веселостью и присутствием духа, вымылся в банях, пообедал и с некоторой, быть может, наигранной беспечностью прилег вздремнуть. Плиний Младший рассказывает Тациту, что случилось потом:

«Тем временем во многих местах из Везувия широко разлился, взметываясь кверху, огонь, особенно яркий в ночной темноте. Дядя твердил, стараясь успокоить перепуганных людей, что селяне впопыхах забыли погасить огонь и в покинутых усадьбах занялся пожар». Когда площадка перед флигелем, где спал гость, была уже так завалена пеплом и обломками, что выйти из дома было уже почти невозможно, Плиния разбудили и все вместе стали решать, оставаться ли внутри зданий, которые уже шатались от частых и сильных толчков, или выйти во двор, куда падали раскаленные камни. Выбрали меньшее зло: «В защиту от падающих камней кладут на головы подушки и привязывают их полотенцами».

Настал день, но по-прежнему царила тьма, «чернее и плотнее всех ночей». Все вышли на берег: бурное море не давало надежды на спасение. «Дядя лег на подостланный парус, попросил раз-другой холодной воды и глотнул ее». Затем он встал, но тут же упал замертво на руки двух рабов, задохнувшись тяжелыми сернистыми испарениями. «Тело его нашли в полной сохранности, одетым, как он был; походил он скорее на спящего, чем на умершего» (Письма Плиния Младшего, VI, 16).

Второе письмо не добавляет ничего нового к картине самого извержения, однако, основанное на личных впечатлениях автора, оно ярко изображает последствия катастрофы, общую обстановку, царившую в тех местах, поведение людей и многое другое. В ситуации этой наглядно проявились характеры и моральные качества тех, кого мог видеть писатель. Стоит, наверное, привести его рассказ целиком, не упуская и деталей:

«После отъезда дяди я провел остальное время в занятиях... Потом была баня, обед, сон, тревожный и краткий. Уже много дней ощущалось землетрясение, не очень страшное и для Кампании привычное, но в эту ночь оно настолько усилилось, что все, казалось, не только движется, но становится вверх дном. Мать кинулась в мою спальню, я уже вставал... Мы сели на площадке у дома: небольшое пространство лежало между постройками и морем. (...)

Уже первый час дня (около 6—7 часов утра.— Прим. пер.), а свет неверный, словно больной. Дома вокруг трясет; на открытой узкой площадке очень страшно; вот-вот они рухнут. Решено, наконец, уходить из города; за нами идет толпа людей, потерявших голову и предпочитающих чужое решение своему; ...нас давят и толкают в этом скопище уходящих. Выйдя за город, мы останавливаемся. Сколько удивительного и сколько страшного мы пережили! Повозки, которым было приказано нас сопровождать, на совершенно ровном месте кидало в разные стороны... Мы видели, как море отходит назад; земля, сотрясаясь, как бы отталкивала его. Берег явно продвигался вперед; много морских животных застряло в сухом песке. С другой стороны — черная страшная туча, которую прорывали в разных местах перебегающие огненные зигзаги; она разверзалась широкими полыхающими полосами, похожими на молнии...

Тогда тот же испанский знакомец (знакомый Плиния Старшего, приехавший к нему из Испании.— Прим. пер.) обращается к нам с настоятельной речью: «Почему вы медлите и не убегаете?» Мы ответили, что не допустим и мысли о своем спасении, не зная, жив ли дядя. Не медля больше, он кидается вперед, стремясь убежать от опасности.

Вскоре эта туча опускается к земле и накрывает море. Она опоясала и скрыла Капри, унесла из виду Мизенский мыс. Тогда мать просит, уговаривает, приказывает, чтобы я убежал... Я ответил, что спасусь только вместе с ней; беру ее под руку и заставляю прибавить шагу. Она повинуется неохотно и упрекает себя за то, что задерживает меня.

Падает пепел, еще редкий. Я оглядываюсь назад: густой черный туман, потоком расстилающийся по земле, настигал нас. «Свернем в сторону,— говорю я,— пока видно, чтобы нас, если мы упадем на дороге, не раздавила идущая сзади толпа». Мы не успели оглянуться — вокруг наступила ночь, не похожая на безлунную или облачную: так темно бывает только в запертом помещении при потушенных огнях. Слышны были женские вопли, детский писк и крик мужчин; одни окликали родителей, другие — детей или жен и старались узнать их по голосам. Одни оплакивали свою гибель, другие гибель близких; некоторые в страхе перед смертью молили о смерти; многие воздевали руки к богам; большинство объясняло, что нигде и никаких богов нет, и для мира это последняя вечная ночь. Были люди, которые добавляли к действительной опасности вымышленные, мнимые ужасы. Говорили, что в Мизенах то-то рухнуло, то-то горит. Это была неправда, но вестям верили. Немного посветлело, но это был не рассвет, а отблеск приближавшегося огня. Огонь остановился вдали; опять темнота, опять пепел, густой и тяжелый. Мы все время вставали и стряхивали его, иначе нас засыпало бы и раздавило под его тяжестью.

(...) Туман стал рассеиваться, расходясь как бы дымным облаком; наступил настоящий день и даже блеснуло солнце, но такое бледное, какое бывает при затмении. Глазам все еще дрожавших людей все предстало в измененном виде; все, словно снегом, было засыпано толстым слоем пепла. Вернувшись в Мизены и кое-как приведя себя в порядок, мы провели тревожную ночь, колеблясь между надеждой и страхом» (Там же, 20).

Везувий не часто проявлял свою мощь, но тем неожиданнее и потому опаснее были его извержения. Следующее зафиксированное извержение произошло в 203 г., в царствование Септимия Севера, — оно описано Дионом Кассием. Катастрофа, сравнимая по своим разрушительным последствиям с трагедией 79 г. н. э. и даже еще более сильная, повторилась и в 472 г., о чем упоминает Аммиан Марцеллин.

Все это, конечно же, были события чрезвычайные. Гораздо чаще люди античного мира страдали от такого бедствия, как наводнения.

 

Вдосталь снега слал и зловещим градом 
Землю бил Отец и смутил весь Город, 
Ринув в кремль святой грозовые стрелы
      Огненной дланью. 
Всем внушил он страх, не настал бы снова 
Грозный век чудес и несчастной Пирры, 
Век, когда Протей гнал стада морские
      К горным высотам, 
Жили стаи рыб на вершинах вязов, 
Там, где был приют лишь голубкам ведом, 
И спасались вплавь над залитым лесом
      Робкие лани. 
Так и нынче: прочь от брегов этрусских 
Желтый Тибр, назад повернувший волны, 
Шел дворец царя сокрушить и Весты 
      Храм заповедный...

                        Гораций. Оды, I, 2

 

Наводнения... В мифах, легендах, верованиях почти каждого народа одно из первых стихийных бедствий, постигших мир,— потоп. Но всегда оставались в живых те, кто должен был продолжить род людской: Ной и его семья, Девкалион и Пирра, да и не только люди, но и другие живые существа, которым предстояло вновь наполнить собой леса, горы, моря и реки. Несчастья эти насылали боги, разгневанные на человечество за какие-либо его прегрешения и желающие сурово предостеречь будущие поколения, заставить смириться перед могуществом высших сил. Предвестниками бедствия были сильные ветры; они сгоняли тучи, затем начинались долгие проливные дожди, моря и реки выступали из берегов; земля с ее высочайшими горными вершинами скрывалась под бурными волнами потопа:

 

И по широким полям, разливаясь, несутся потоки;
Вместе с хлебами несут деревья, людей и животных,
Тащат дома и все, что в домах со святынями вместе.
Если остался дом, устоял пред такою бедою
Неповрежденный, то все ж он затоплен водою высокой,
И уже скрыты от глаз погруженные доверху башни.
Суша и море слились, и различья меж ними не стало.
Все было море одно, и не было брега у моря.
Кто перебрался на холм, кто в лодке сидит крутобокой
И загребает веслом, где сам обрабатывал пашню.
Тот над нивой плывет иль над кровлей утопшего дома
Сельского. Рыбу другой уже ловит в вершине у вяза.
То в зеленеющий луг — случается — якорь вонзится,
Или за ветви лозы зацепляется гнутое днище.
Там, где недавно траву щипали поджарые козы,
Расположили свои неуклюжие туши тюлени.
И в изумленье глядят на рощи, грады и зданья
Девы Нереевы. В лес заплывают дельфины...

Овидий. Метаморфозы, I, 285—302

 

В отличие от легендарных потопов «обычные» наводнения не угрожали всему миру, но и они обходились людям дорого: громадные разрушения, убытки, человеческие жертвы...

Риму не раз приходилось видеть опасность в водах Тибра. История Вечного города сохранила немало воспоминаний о разливах реки, и когда наводнение совпадало с какими-либо политическими затруднениями Римского государства или с войнами, в этом видели особенно зловещее предзнаменование.

Так случилось, например, ранней весной 69 г. н. э., в правление императора Отона, когда он готовил поход в Галлию против своего соперника Вителлия. «Главным событием этих дней,— рассказывает Тацит,— было неожиданное наводнение... Уровень воды в Тибре резко поднялся, вода сорвала стоявший на сваях мост и разбила мол, перегораживавший течение; масса обломков рухнула в поток, и вытесненные воды затопили не только кварталы, примыкавшие к Тибру, но и части города, всегда считавшиеся безопасными. Волны смывали людей на улицах, настигали их в домах и лавках; народ голодал, заработков не было, продовольствия не хватало; вода подмывала основания огромных доходных домов, и когда река отступила, они обрушились. Едва прошел первый страх, все увидели, что непроходимы стали Марсово поле и Фламиниева дорога, а тем самым оказался закрытым путь, по которому Отон должен был выступать в поход. В этом обстоятельстве, порожденном естественными причинами или возникшем по воле случая, тут же усмотрели знамение, указывавшее на неизбежное поражение» (Тацит. История, I, 86).

Таково реалистическое описание одного из многих, часто повторявшихся наводнений, последствия которых бывали для жителей города, особенно малоимущих, поистине невыносимы.

Неоднократно сталкиваясь с такого рода бедствием, римляне хорошо сознавали, какая опасность постоянно угрожает столице, а значит, и всему государству. Поскольку способы изменения течения рек были уже известны, то выдвигались проекты поворота и тех рек, которые своими водами питали Тибр. Однако это было дело, касавшееся не только Рима, но и целых районов Италии и потому чреватое конфликтами. В эпоху Тиберия римский сенат прямо занялся поиском мер к укрощению Тибра, который незадолго до этого, как сообщает Тацит в «Анналах», «из-за непрерывных дождей вышел из берегов и затопил низкие части Рима; после спада воды обрушилось много построек, и под ними погибли люди». Два видных государственных деятеля империи Атей Капитон и Луций Аррунций изучили возможные «средства к обузданию своенравной реки» и предложили сенату «для уменьшения разливов Тибра запрудить реки и озера, из-за которых и повышается его уровень». Сенат выслушал по этому поводу представителей соседних с Римом италийских муниципиев, дружно воспротивившихся этому проекту.

«...Флорентийцы просили ни в коем случае не отводить Кланис из привычного русла и не направлять его в Арн, так как это было бы для них гибельно. Близкое к этому заявляли и жители Интерамны: плодороднейшие земли Италии придут в запустение, если река Нар, спущенная в канавы (как это предполагалось), заболотит близлежащую местность. Не молчали и реатинцы, возражая против постройки плотины на Велинском озере, в том месте, где из него изливается Нар, и говоря, что оно выйдет из берегов и затопит окрестности; что природа, определившая рекам их устья и течение, истоки и разливы, достаточно позаботилась о делах человеческих; к тому же нельзя не считаться с обычаями и верованиями союзников, посвятивших рекам родной страны обряды, рощи и жертвенники, да и сам Тибр не желает, чтобы у него отняли соседствующие с ним реки и его течение стало от этого менее величавым. Оказались ли тут решающими просьбы колоний, или трудности работ, или, наконец, суеверия, но взяло верх высказанное Гнеем Пизоном мнение, что все следует оставить, как оно есть» (Тацит. Анналы, I, 76; 79).

Сведения, сообщаемые великим историком, не оставляют сомнений в том, как внимательно относились древние к окружающей среде и как важны были связанные с этим проблемы, которые приходилось решать самим сенаторам. Проекты любых изменений и преобразований природы края обсуждались заинтересованными лицами, имевшими право и даже обязанность представлять свои аргументы. Прежде чем предпринять на государственный счет какие-либо общественные работы, сенат взвешивал возможные выгоды и убытки от них. Не всегда так было: в более поздние времена император сам принимал решения, не спрашивая мнения специалистов и тех, кого эти решения затрагивали. Зачастую это могли быть минутные прихоти властителя, подлежавшие беспрекословному исполнению. Нередко в таких случаях и силы, и деньги, вложенные в грандиозные затеи императора, растрачивались впустую.

Так было, например, при строительстве нового дворца Нерона после страшного пожара в Риме в 64 г. Дворец, по замыслу императора, должен был удивлять не столько драгоценной отделкой, «сколько лугами, прудами, разбросанными, словно в сельском уединении, тут лесами, там пустошами, с которых открывались далекие виды, что было выполнено под наблюдением и по планам Севера и Целера, наделенных изобретательностью и смелостью в попытках посредством искусства добиться того, в чем отказала природа... Так они пообещали ему соединить Авернское озеро с устьем Тибра судоходным каналом, проведя его по пустынному побережью и через встречные горы. Но, кроме Помптинских болот, там не было влажных мест, которые могли бы дать ему воду, ибо все остальное представляло собой отвесные кручи или сплошные пески; и даже если бы им удалось пробиться сквозь них, это стоило бы непомерного и не оправданного действительной надобностью труда. Но страсть Нерона к неслыханному побудила его предпринять попытку прорыть ближайшие к Авернскому озеру горы; следы этих бесплодных усилий сохраняются и поныне» (Там же, XV, 42).

Но не только стихийные бедствия, которые предотвратить невозможно, а предупреждать их люди в те века еще почти не умели, вызывали громадные разрушения и людские потери. Случались и такие катастрофы, причиной которых были человеческие недостатки — неповоротливость, беспечность или — чаще — недобросовестность и страсть к наживе любой ценой. Подобные инциденты не раз происходили при проведении общественных работ, особенно при строительстве.

Одной из таких катастроф, сравнимых по своим разрушительным последствиям с тяжелой и кровопролитной войной, стало падение амфитеатра в Фиденах (в 10 км к северу от Рима) в 27 г. н. э., в правление Тиберия. Этот амфитеатр был построен неким вольноотпущенником Атилием для очень популярных тогда гладиаторских боев. О мотивах его действий Тацит говорит прямо: «...человек, затеявший это дело не от избытка средств и не для того, чтобы снискать благосклонность сограждан, а ради грязной наживы». Стараясь, чтобы строительство обошлось ему как можно дешевле, Атилий «заложил фундамент его в ненадежном грунте и возвел на нем недостаточно прочное сколоченное деревянное сооружение». Последствия этой аферы оказались трагическими: толпы людей, долго не имевших излюбленного развлечения, переполнили амфитеатр. «Это усугубило тяжесть разразившейся тут катастрофы, так как набитое несметной толпой огромное здание, перекосившись, стало рушиться внутрь или валиться наружу, увлекая вместе с собой или погребая под своими обломками несчетное множество людей, как увлеченных зрелищем, так и стоявших вокруг амфитеатра. И те, кого смерть настигла при обвале здания, благодаря выпавшему им жребию избавились от мучений; еще большее сострадание вызывали те изувеченные, кого жизнь не покинула сразу... При этом несчастье было изувечено и раздавлено насмерть пятьдесят тысяч человек...» (Там же, IV, 62—63).

Атилий был отправлен в изгнание. Римский сенат принял специальное постановление, «воспрещавшее устраивать гладиаторские бои тем, чье состояние оценивалось менее четырехсот тысяч сестерциев, равно как и возводить амфитеатр без предварительного обследования надежности грунта» (Там же, IV, 63). Примечательно, что в те горестные дни многие видные римские граждане проявили великодушие, солидарность и готовность прийти на помощь пострадавшим.

Небрежность или, как сказали бы сейчас, халатность привели к подобной же катастрофе и при императоре Клавдии, во время устроенных по его повелению «потешных» морских боев на Фуцинском озере. Никто, однако, не понес за это наказания, и хотя Агриппина обвинила актера Нарцисса, устроителя этой затеи, в алчности и злоупотреблениях, но и он не остался в долгу, заявляя во всеуслышанье о ее стремлении захватить власть. Сам Клавдий, по приказу которого были организованы эти игры на воде, по-видимому, не искал виновных, и, если бы Тацит в своих «Анналах» не упомянул о случившемся, оно было бы забыто.

Историки замечали и записывали такого рода происшествия, катастрофы, поскольку они были общеизвестны и ярко характеризовали и отношения, господствовавшие в римском обществе, и даже позицию императора. А вот о том, с какой опасной небрежностью строили доходные дома (так называемые инсулы — острова), стоявшие отдельно и сдававшиеся внаем городской бедноте, мог вспомнить только сатирик, не спускавший обществу никаких, даже мелких, недостатков и пороков:

 

...Как бы не рухнул дом; а мы населяем столицу
Всю среди тонких подпор, которыми держит обвалы
Домоправитель: прикрыв зияние трещин давнишних,
Нам предлагают спокойно спать в нависших руинах.

Ювенал. Сатиры, III, 193—196

 

Не лучше обстояло дело и в провинциях, где сам наместник, временно представлявший там римскую власть, не всегда вмешивался в местные дела, не контролировал проведения общественных работ, хотя они часто ложились тяжелым бременем на римскую казну. Иногда — что еще хуже — злоупотребления допускали и сами наместники, о чем свидетельствовали время от времени громкие судебные процессы о лихоимстве должностных лиц. Достаточно вспомнить хорошо известное дело Верреса, наместника Сицилии. Мало что изменилось в этом отношении и в эпоху Римской империи, когда число провинций значительно возросло. О том, с какими трудностями сталкивался наместник, действительно интересовавшийся нуждами и потребностями жителей вверенной ему провинции, позволяет судить такой ценный документ, как уже неоднократно цитировавшаяся нами переписка Плиния Младшего с императором Траяном.

Озабоченный жалобами и просьбами, с которыми обращались к нему горожане Вифинии, наместник, как явствует из его писем, не мог в одиночку разрешить все проблемы и вынужден был запрашивать мнение императора. При этом Плинию приходилось учитывать не только потребности местных жителей, но и общую финансовую ситуацию государства. Дела, с которыми Плинию было трудно справиться самому, говорят о том, как легкомысленно, без серьезного обдумывания принимались решения о проведении строительных работ. Более того, приводимые писателем факты заставляют подозревать, что причиной подобного легкомыслия и небрежности зачастую бывала прямая недобросовестность, а то и корыстные расчеты или городских властей, или архитекторов, или строительных подрядчиков, ведавших всеми работами.

Так, в Вифинии Плиний Младший застал начатое, но вскоре заброшенное строительство театра и гимнасия в Никее, акведука в Никомедии, терм в Клавдиополе. Наместник докладывает императору о положении дел с никомедийским водопроводом, на который еще до его прибытия в провинцию горожане израсходовали огромную сумму — более 3300 тыс. сестерциев. Между тем «он до сих пор не закончен, заброшен и даже разрушен». Было начато строительство другого водопровода, «истрачено уже 200 тысяч, но и он оставлен, и теперь требуются новые расходы, чтобы люди, потратившие зря столько денег, имели, наконец, воду». Плиний ознакомился с состоянием работ и с местностью, убедился, что существует источник, откуда можно провести в город воду «с помощью арок, чтобы она доходила в городе не только до ровных и низких мест», и что оставшуюся от первой стройки часть арок еще можно использовать. Но нужна и помощь из Рима: наместник просит императора прислать ему хорошего «аквилекса» — водоискателя, специалиста по проблемам водоснабжения, а также архитектора, «чтобы опять не вышло того, что уже случилось». Плиний Младший явно не питал уже доверия к местным подрядчикам, руководителям работ. Угадывая его настроение, Траян рекомендует начать расследование, «по чьей вине никомедийцы потеряли до сих пор столько денег» (Письма Плиния Младшего, X, 37, 38).

Подобным же образом было предпринято, но не завершено строительство театра в Никее, поглотившее, по предварительным оценкам наместника, более 10 млн. сестерциев. Результаты же были таковы, что возведенное более чем наполовину здание оседало, в нем зияли огромные трещины, «потому ли, что почва здесь сырая и мягкая, потому ли, что самый камень слаб и крошится». Плиний делится с императором своими сомнениями о дальнейшей судьбе этой незавершенной стройки: продолжать ли ее или оставить, или даже поскорее разрушить рассыпающееся и притом дорогостоящее сооружение. Почти так же обстояло дело и с восстановлением в Никее уничтоженного пожаром гимнасия. Жители города решили возвести на его месте новый, еще больше прежнего. «Они уже истратили некоторую сумму, и боюсь, что без толку: в здании нет стройности и единства. Кроме того, архитектор, конечно, соперник того, кто начинал постройку, утверждает, что стены, хотя толщиной и в двадцать два фута, не смогут выдержать тяжести, которая на них ляжет, потому что внутри они набиты щебенкой и не обложены кирпичом». Не лучше велись общественные работы и в Клавдиополе, где горожане «не столько строят, сколько выкапывают огромную баню» в совершенно неподходящем и не предназначенном для этого природой месте. И здесь также, предполагая недобросовестность местных подрядчиков и архитекторов, наместник просит прислать ему опытных специалистов из столицы. Траян, как всегда, отказывает: «Не может быть, чтобы тебе не хватало архитекторов. В каждой провинции есть и опытные, и талантливые люди: не думай, что их ближе прислать тебе из Рима, когда даже к нам они обычно приезжают из Греции» (Там же, X, 39, 40).

Но даже строительство прекрасных и, казалось бы, прочных домов и храмов не могло уберечь Рим от еще одного страшного бедствия — пожаров. Множество построенных кое-как, ненадежных доходных домов, деревянные лавчонки, узкие улочки, освещение при помощи лампад, заправленных оливковым маслом, отсутствие каких-либо мер противопожарной профилактики — все это способствовало быстрому распространению огня и гибели целых городов и кварталов. Особенно большой ущерб причинили пожары 390, 31 и 9 гг. до н. э., 6, 64 (знаменитый пожар при Нероне), 191 и 283 гг. н. э. Жертвой их стали такие великолепные постройки, как Большой цирк, Базилика Юлия, Атрий Весты, многие здания на Палатинском холме, на Капитолии.

Первые попытки организовать противопожарную охрану были предприняты частными лицами. Мысль, бесспорно, прекрасная, и поступок достойный всяческого признания, если бы не тот факт, что и среди этих добродетельных римлян были люди, для кого личные интересы значили больше, чем общее благо сограждан, и кто из несчастья других хотел извлечь для себя максимальную прибыль. Первым взялся спасать имущество горожан от огня римский богач Марк Лициний Красс. Он организовал пожарную команду из своих рабов. Хорошо известный в Риме своей алчностью и неразборчивостью в средствах обогащения, он действовал таким образом: как только где-нибудь вспыхивал пожар, туда являлись его личные пожарные, а вместе с ними нанятые Крассом посредники, которые скупали за бесценок пылающие дома и те здания по соседству, куда огонь мог перекинуться в любую минуту. Едва лишь сделка заключалась, пожарная команда из рабов Красса приступала к тушению пожара. Именно таким способом богачу удалось прибрать к рукам великое множество доходных домов. В 21 г. до н. э. эдил Марк Эгнаций Руф также организовал пожарную команду из своих рабов. Они действительно спасали добро горожан от огня, но и от этого их хозяин имел немалую выгоду: он стал популярен среди сограждан, снискал себе много сторонников, очень скоро получил должность претора, а затем и консула. Или популярность его в Риме обеспокоила всесильного тогда Октавиана Августа, или в самом деле честолюбивый Эгнаций был замешан в заговоре против принцепса, как об этом сообщает Светоний, но известно только, что один из зачинателей пожарного дела в Риме был схвачен, брошен в темницу и там казнен.

Постоянные отряды противопожарной охраны ввел только сам Август. Было создано семь когорт стражников, каждая из которых насчитывала сначала 600 человек, а позднее увеличилась до тысячи, так что общее число пожарных в Вечном городе доходило до 7000. При каждой когорте состояли четыре врача, в задачу которых входило оказывать помощь пострадавшим на пожаре. Поскольку Рим был поделен на 14 округов, под опекой одной когорты находилось два округа. Предводительствовал отрядом префект, обязанный бодрствовать всю ночь.

Стражники, в свою очередь, подразделялись на тех, кто носил и подавал воду,— аквариев, и тех, кто гасил огонь при помощи насосов,— сифонариев (от «сифо» — насос, помпа). Оснащение пожарных команд было весьма нехитрым: насосы, топоры, жерди с крюками, ведра для воды, изготовленные из кож и обмазанные изнутри смолой. При тушении пламени в высоких многоэтажных доходных домах, очевидно, использовали лестницы. Сами жители также обязаны были соблюдать меры предосторожности: горожан предупреждали, что в домах должны стоять наготове бочки с водой. Петроний в своем «Сатириконе» упоминает некоего Эхиона, который изготовлял особые полотнища: смоченные в воде, они помогали тушить пожары.

О страшном для всего Рима пожаре времен Нерона Тацит рассказывает: «Разразилось ужасное бедствие, случайное или подстроенное умыслом принцепса... но во всяком случае самое страшное и беспощадное изо всех, какие довелось претерпеть этому городу от неистовства пламени. Начало ему было положено в той части цирка, которая примыкает к холмам Палатину и Целию; там, в лавках с легко воспламеняющимся товаром, вспыхнул и мгновенно распространился огонь, гонимый ветром вдоль всего цирка. Тут не было ни домов, ни храмов, защищенных оградами, ни чего-либо, что могло бы его задержать. Стремительно наступавшее пламя, свирепствовавшее сначала на ровной местности, поднявшееся затем на возвышенность и устремившееся снова вниз, опережало возможность бороться с ним и вследствие быстроты, с какою надвигалось это несчастье, и потому, что сам город с кривыми, изгибавшимися то туда, то сюда узкими улицами и тесной застройкой, каким был прежний Рим, легко становился его добычей». Историк описывает возникшую панику, крики стариков и детей, нас же может удивить, почему не вступила в дело пожарная охрана. Тацит пишет далее, что «никто не решался принимать меры предосторожности, чтобы обезопасить свое жилище, вследствие угроз тех, кто запрещал бороться с пожаром». Более того, «были и такие, которые открыто кидали в еще не тронутые огнем дома горящие факелы, крича, что они выполняют приказ, либо для того, чтобы беспрепятственно грабить, либо и в самом деле послушные чужой воле» (Тацит. Анналы, XV, 38).

В помощь погорельцам организовывали сбор средств, и это могло бы показаться примером традиционного благородства и самоотверженности римлян, если бы не то обстоятельство, что охотнее всего помощь оказывали людям богатым и влиятельным — тем, кто мог впоследствии отплатить за услугу. Помочь же малоимущим не спешили, ибо на их материальную признательность трудно было рассчитывать. Случалось и так, что домовладелец сам устраивал пожар, надеясь вернуть утраченное сторицей. Такие ситуации бывали в Риме не редко, иначе почему бы тогдашние сатирики вновь и вновь возвращались к этой теме? И у Марциала, и у Ювенала можно встретить прозрачные намеки на весьма подозрительную подоплеку иных пожаров:

 

Дом себе, Тонгилиан, за двести тысяч купил ты, 
    Но уничтожен он был частой в столице бедой.
Впятеро больше тебе собрали. И можно подумать, 
    Тонгилиан, будто сам свой ты домишко поджег.

                                    Марциал. Эпиграммы, III, 52
Источник: Винничук Л. Люди, нравы и обычаи Древней Греции и Рима / Пер. с польск. В. К. Ронина. — М.: Высш. шк., 1988 — 496 с.: ил.
См. также:
Чтобы сообщить об опечатке, выделите ее и нажмите Ctrl+Enter.
Журнал Labyrinthos - история и культура древнего мира
Код баннера: